Глава V

Мистрисс П. будит нас. — Джордж-соня. — Лживость „предсказаний погоды“. — Наш багаж. — Испорченность маленького мальчика. — Толпа собирается вокруг нас. — Мы катим в Ватерлоо. — Невинность должностных лиц юго-западной дороги в отношения таких вещей, как поезда. — Мы плывем, плывем в открытой лодке.

Утром меня разбудила мистрисс Попперс.

Она сказала:

— Известно ли вам, сэр, что теперь уже девять часов?

— Сколько? — воскликнул я, вскакивая.

— Девять часов, — повторила она в замочную скважину. — Я боялась, что вы проспите.

Я разбудил Гарриса и сообщил ему эту новость.

— Да ведь вы хотели встать в шесть часов, — сказал он.

— Я хотел, — отвечал я. — Отчего вы меня не разбудили?

— Как я мог разбудить вас, пока вы не разбудили меня? — возразил он. — Теперь мы не выберемся раньше двенадцати. Удивляюсь, как вы вообще-то решились встать.

— Счастье для вас, что я встал, — отвечал я. — Если бы я не разбудил вас, вы бы проспали две недели.

Мы грызлись таким манером минуты три, пока нас не остановил вызывающий храп, раздавшийся с постели Джорджа. Тут только мы вспомнили о его существовании. Вон он лежит, человек, спрашивавший, в котором часу нас разбудить, лежит на спине, разинув рот и согнув колени.

Не знаю почему, но вид спящего человека бесит меня. Так гадко видеть, что драгоценные часы человеческой жизни, драгоценные минуты, которые уже никогда не возвратятся, тратятся в глупом сне.

Вот, например, Джордж, теряющий драгоценное время в отвратительной лени: как бесплодно проходит его жизнь, за каждую секунду которой ему придется дать ответь впоследствии. Он мог бы набивать желудок яйцами и ветчиной, дразнить собаку или ухаживать за горничной вместо того, чтобы валяться в тяжелом забытье.

Ужасная мысль. Она мелькнула у нас обоих одновременно. Мы решились спасти его, и это благородное решение заставило нас забыть о собственной размолвке. Мы кинулись к нему и стащили с него одеяло, и Гаррис шлепнул его туфлей, а я крикнул ему в ухо, так что он проснулся.

— Аварава… — заявил он, поднимаясь.

— Вставайте, колода! — вопил Гаррис. — Четверть десятого!

— Что! — воскликнул он, соскакивая с постели и попадая ногами в таз. — Какой чёрт подсунул сюда эту штуку?

Мы сказали ему, что нужно быть олухом, чтобы попадать ногами в таз.

Одеваясь, мы вспомнили, что наши зубные щеточки уложены, также как головная щетка и гребень (моя зубная щеточка погубит меня, я уж знаю). Пришлось спускаться вниз и доставать их из чемодана. Когда же все было кончено, Джордж объявил, что ему нужен бритвенный прибор. Но мы сказали ему, что не станем опять распаковывать чемодан ради него.

— Что за глупости! — отвечал он. — Не могу же я идти в таком виде в Сити.

Действительно, у него был довольно шершавый вид для Сити, но что значили для нас человеческие страдания! Как выразился Гаррис на своем вульгарном жаргоне, Сити может разделываться с ним как знает.

Мы сошли вниз завтракать. Монморанси пригласил к себе в гости двух собак, и те все время выли и царапались в дверь. Мы успокоили их зонтиком и принялись за котлеты и холодную говядину.

— С завтраком нужно распорядиться умеючи, — заявил Гаррис и отвалил себе пару котлет, заметив, что их нужно есть горячими, тогда как говядина может подождать.

Джордж взял газету и прочел вслух о несчастных случаях на воде и о „вероятном состоянии погоды“. На сегодня значились „дождь, холодно, туман, местами бури с грозой, восточный ветер, общее понижение над средними графствами (Лондоном и Каналом). Барометр падает“.

Я думаю, что нет такой досадной, раздражающей чепухи, как эти обманные „вероятные состояния погоды“. Они предсказывают именно то, что было вчера или третьего дня, и как раз противоположное тому, что случится сегодня.

Я помню, как излишнее внимание к „вероятному состоянию погоды“, напечатанному в одной провинциальной газете, испортило нам осеннюю поездку. „Сегодня ожидается проливной дождь и местами бури с грозою“, гласила она. Это было в понедельник, и мы решились отложить поездку и просидеть дома весь день в ожидании ливня. Утро было прекрасное, солнечное; на небе ни облачка; мимо нашего дома то и дело проезжали разные народы в тележках и колясках, и все такие веселые и оживленные.

— И вымочит же их! — говорили мы, глядя из окна на проезжающих.

И мы усмехались, представляя себе, как они промокнут, и приказывали топить печи, и брались за книги, и приводили в порядок наши раковины и засушенные морские водоросли. В полдень солнце пекло невыносимо, и мы недоумевали, когда же начнется проливной дождь и бури с грозою.

— А, они начнутся после обеда! — говорили мы друг другу. — О, как эти господа промокнут! Вот будет потеха!

Около часа зашла хозяйка и спросила, намерены ли мы ехать, так как погода прекрасная.

— Нет, нет, — возразили мы, подмигивая друг другу, — мы не поедем. „Мы“ не хотим промокнуть, нет.

Прошло и послеобеденное время, а дождя еще и капли не выпало. Мы утешались надеждой, что он хлынет разом именно в ту минуту, когда все отправятся домой, так что им некуда будет укрыться, они промокнуть сильнее, чем когда-либо. Но дождя не было, и день кончился прекрасным вечером, за которым наступила ясная, теплая ночь.

На следующее утро мы прочли в газете, что сегодня будет „ясная погода; жарко“, и вот мы оделись в легкое платье и отправились, а полчаса спустя хлынул дождь и поднялся холодный ветер, и продолжались они целый день, так что мы вернулись домой с насморками и ревматизмами.

Вообще погода для меня вещь непостижимая. Я никогда не могу понять её. Барометр бесполезен; он приводит к таким же недоразумениям, как „вероятное состояние погоды“.

Я помню барометр в Оксфорде, в гостинице, где я остановился прошлой весной. Когда я поселился в ней, он показывал „хорошую погоду“. На дворе же целый день лил дождь, так что я не мог носа высунуть на улицу. Я потряс барометр, и он поднялся и остановился на „сухо“. Бутс завернул ко мне в этот день и предположил, что барометр, вероятно, указывает погоду на завтра. Я возразил, не имеет ли он в виду погоду, которая стояла неделю тому назад, но Бутс отвечал:

— Нет, вряд ли.

На следующее утро я снова потряс его, и он поднялся еще выше, а дождь лил как из ведра. В пятницу я снова взялся за барометр, и стрелка последовательно указывала: „ясная погода“, „сухо“, „сильный зной“, пока не остановилась, задев за штифтик, так что не могла идти дальше. Она пошла бы и дальше, но аппарат был так устроен, что стрелка не могла двинуться, не сломившись. Она, очевидно, хотела пойти вперед и предсказать засуху, безводие, солнечные удары, самум и тому подобные вещи, но штифтик помешал ей и заставил ее удовольствоваться простым „сухо“.

Тем временем дождь лил как из ведра, и нижняя часть города была затоплена водой, так как река вышла из берегов.

Бутс сказал, что когда-нибудь, наверно, наступит продолжительная хорошая погода, причём указал надпись на верхушке барометра:

Задолго предсказано, долго продлится, Наскоро предсказано, скоро кончится.

Хорошая погода так и не наступила в то лето. Должно быть, аппарат имел в виду следующую весну.

Теперь пошли в ход барометры другого фасона, длинные какие-то. Мне они не по силам. На одной стороне обозначено десять часов утра сегодня, на другой — десять часов утра вчера, но ведь не встаешь же всякий раз в десять часов. Он поднимается и опускается смотря по погоде и ветру, и на одном конце стоит „Nly“, на другом „Ely“. (Какая Эли? причём тут Эли?). А если его потрясти, то ничего не выходит. Да нужно еще делать поправку на уровень моря и переводить на Фаренгейта, но, и проделав все это, я не знаю, чтобы вышло.

Да и зачем предсказывать ненастье? Скверно, когда, оно наступает; к чему же еще лишняя неприятность: знать наперед об этой скверности? Вот какой пророк нам но вкусу: какой-нибудь почтенный старик, который в пасмурное ненастное утро, когда вам особенно хочется, чтоб наступила хорошая погода, обводит горизонт испытующим оком и говорит:

— О, нет, сэр, это ничего не значит. Вот увидите, еще прояснеет.

— Ну, он-то знает, — говорите вы, поблагодарив старика и отправляясь дальше. — Удивительная наблюдательность у этих людей!

И ваше расположение к старику ничуть не уменьшается от того обстоятельства, что небо не прояснивает и дождь моросит целый день.

— Что ж, — говорите вы, — он сделал, что мог.

Напротив, человек, предсказавший дурную погоду, возбуждает в вас злые и мстительные мысли.

— Как вы думаете, ведь прояснеет? — спрашиваете вы мимоходом.

— Ну, нет, сэр; кажется, обложило надолго, — отвечает он, покачивая головой.

— Старый дурак! — ворчите вы. — Точно он может знать это! — И если его предсказание оправдывается, ваша злоба ростет, и у вас является смутное подозрение, что тут не обошлось без его участия.

На этот раз утро было слишком ясное и солнечное, чтобы на нас могли подействовать возмутительные сообщения, прочитанные Джорджем, насчет „падения барометра“, „атмосферического возмущения, направляющагося [?] линии через южную Европу“, и [?] давления“. Убедившись, что не в силах расстроить нас и только понапрасну теряет время, он стибрил папироску, которую я тщательно свернул для себя, и ушел.

Тогда Гаррис и я, покончив с остатками завтрака, вытащили багаж на подъезд и стали поджидать кэб. Поклажи оказалась изрядная груда, когда мы собрали все вещи. Тут были чемодан и маленький ручной саквояж, две корзины, большой сверток одеял, четыре или пять непромокаемых плащей и пальто, несколько зонтиков, дыня в корзиночке, так как никуда больше не удалось ее поместить, другая корзиночка с виноградом, японский зонтик, сковородка, которую тоже не удалось никуда всунуть, так что мы просто обернули ее смоленой бумагой.

Мы с Гаррисом немножко конфузились этой груды, хотя, право, не знаю, почему. Кэб, как на зло, не показывался, но уличные мальчишки явились откуда-то и, видимо, очень заинтересовались нами.

Прежде всех появился Биггсов мальчик. Биггс — наш зеленщик и отличается уменьем подбирать в свою лавку самых отчаянных сорванцов-мальчишек, каких только порождает наша цивилизация.

Если по соседству является особенно безобразный экземпляр этой породы, будьте уверены, что это новый мальчик Биггса. Мне говорили, что после убийства в Грет-Корам-Стрите вся наша улица заподозрела Биггсова мальчика (тогдашнего), и если бы ему не удалось доказать свое alibi на строгом перекрестном допросе, которому подверг его № 19 утром после преступления (в присутствии случайно подвернувшагося № 21), то ему пришлось бы круто. Я не знал в то время Биггсова мальчика, но, познакомившись с ним впоследствии, не могу с своей стороны придавать особенного значения этому alibi.

Итак, как я уже сказал, Биггсов мальчик вынырнул откуда-то из-за угла. Он, очевидно, очень торопился, но, увидев Гарриса, меня, Монморанси и вещи, остановился и уставился на нас. Мы сердито взглянули на него. Этот взгляд мог бы подействовать на более чувствительную натуру, но Биггсовы мальчики вообще не отличаются чувствительностью.

Он отошел на аршин от подъезда и продолжал рассматривать нас, жуя соломинку. Очевидно, он решил оставаться до конца.

Минуту спустя на другой стороне улицы показался мальчик из колониальной лавки. Биггсов мальчик крикнул ему:

— Эй, из 42-го тронулись!

Мальчик из бакалейной лавки перешел через улицу и остановился по другую сторону подъезда. Затем появился молодой джентльмен из сапожной лавки и поместился рядом с Биггсовым мальчиком, тогда как юный разливатель пива из „Голубых Столбов“ занял независимую позицию на тумбе.

— Им не придется голодать, а? — заявил джентльмен из сапожной лавки.

— Ну, да ведь и ты захватил бы с собой припасов, если бы тебе пришлось переплывать Атлантический океан в простой лодке, — возразил „Голубые Столбы“.

— Они не переплывут через океан, — вмешался Биггсов мальчик, — они отправляются отыскивать Стэнли.

Тем временем собралась порядочная толпа зевак, спрашивавших друг у друга, что случилось. Одни (более молодая и ветреная часть толпы) говорили, что это свадьба и указывали на Гарриса, как на жениха, тогда как солидные и степенные зрители больше склонялись к предположению, что это похороны и что я брат покойника.

Наконец, показался свободный извозчик (вообще в этой улице свободные извозчики проезжают примерно по три в минуту, когда в них нет надобности), и мы, уложив вещи и отогнав обоих друзей Монморанси, очевидно, давших клятву не расставаться с своим приятелем, уселись и поехали, напутствуемые шутками толпы и морковью, которую Биггсов мальчик швырнул нам вдогонку на счастье, вместо башмака.

К одиннадцати часам мы были у Ватерлоо, и начали розыскивать поезд, который должен был отправиться в пять минут двенадцатого. Оказалось, что никто не знает, где стоит поезд, ни куда он идет, ни вообще каких бы то ни было подробностей на этот счет. Носильщик, взявший наши вещи, полагал, что он отходит от платформы номер второй, тогда как другой носильщик, с которым первый вступил в беседу по этому вопросу, объявил, что, по слухам, поезд отходит от платформы номер первый. С своей стороны, начальник станции был убежден, что он все-таки отходит с какого-нибудь места.

Желая покончить с этим вопросом, мы вошли в вокзал, и справились насчет поезда у смотрителя багажного отделения, который сказал нам, что сейчас только встретился с человеком, видевшим этот поезд у платформы номер третий. Мы отправились к платформе номер третий, но здесь служащие сказали нам, что это, по всей вероятности, вестминстерский курьерский поезд или виндзорский малой скорости. Во всяком случае они были уверены, что это не кингстонский поезд, которого мы искали, хотя, почему они были в этом уверены, вряд ли бы мог кто-нибудь из них объяснить.

Наконец, наш носильщик сообщил, что поезд, по всей вероятности, стоит у верхней платформы; тут ми увидели машиниста и спросили его, не в Кингстон ли он отправляется. Машинист отвечал, что наверно не знает, но кажется — туда. Во всяком случае, если это не одиннадцатичасовой поезд в Кингстон, то десятичасовой на остров Уайт или куда-нибудь в том же направлении. Мы сунули ему в руку полкроны и просили его отправиться в одиннадцать часов пять минут в Кингстон.

— Никто здесь не знает, — сказали мы, — что это за поезд и куда он идет. Вы знаете дорогу, что вам стоит отправиться в Кингстон?

— Хорошо, я не скажу наверное, джентльмены, — отвечал этот славный малый, — но я думаю, что некий поезд отправится в Кингстон, и, с своей стороны, похлопочу об этом.

Так мы отправились в Кингстон из Лондона по юго-западной железной дороге.

Впоследствии нам сообщили, что поезд, на котором мы отправились, был эксетерский почтовый, и что на станции Ватерлоо его разыскивали целые часы, но никто не мог сказать, куда он девался.

Лодка ожидала нас в Кингстоне подле моста; мы направились к ней, сложили в нее багаж и вошли сами.

— Готово, сэр? — спросил лодочник.

— Готово, — отвечали мы и, усевшись, я у руля, Гаррис у весел, Монморанси, в самом мрачном и подозрительном настроении духа, на носу — отплыли по водам, которые в течение двух недель должны были служить нашим жилищем.