Глава III

Обсуждаем дела. — Способ работы Гарриса. — Как почтенный семьянин прибивает картину. — Благоразумное замечание Джорджа. — Приятность утреннего купанья. — Запасы на случай крушения.

Итак, на следующий вечер мы снова собрались обсудить и уладить наши планы.

— Ну-с, — сказал Гаррис, — прежде всего нужно решить, что̀ мы с собой забираем. Вы, Джим, возьмите клочок бумаги и пишите; а вы, Джордж, достаньте прейс-курант колониальной лавки, да дайте мне кто-нибудь карандашик; я составлю список.

Таков Гаррис: берет на себя все дело и сваливает его на других.

Он напоминает мне моего дядю Поджера. Вам во всю жизнь верно не случалось видеть такую суматоху, какая поднялась у нас в доме, когда дядя Поджер вздумал взяться за работу. Как-то нам прислали картину, и она стояла в столовой; но тетке Поджер пришло в голову спросить, что́ с ней делать, и дядя ей на это:

— О, предоставьте это дело мне. Пожалуйста, не беспокойтесь, пусть никто не беспокоится. Я все сделаю.

И вот он снял сюртук и пошел… Прежде всего он послал горничную за гвоздиками, за ней в догонку отправил мальчика сказать, какого размера должны быть гвозди, и так мало-по-малу взбудоражил весь дом.

— Раздобудь-ка мне молоток, Вилль, — кричал он, — а ты, Том, принеси линейку, да дайте лесенку, да, принесите пожалуй, и кухонный стул, а ты, Джим, сбегай к м-ру Гоггльсу да скажи ему: „Папа шлет поклон и спрашивает, как ваше здоровье, и просить прислать ему ваш ватерпас“. Ты, Мэри, не уходи отсюда: должен же кто-нибудь посветить; да когда горничная вернется, пошлите ее опять за тесемкой, а Том!.. Да где же Том?.. Том, ступай сюда, подержи-ка мне картину!

Затем он хотел поднять картину, но выпустил ее из рук; она выскользнула из рамы; он хотел спасти стекло, обрезался сам и заметался по комнате, отыскивая платок. Но платка он не мог отыскать, потому что платок был в кармане сюртука, который он снял; а куда он положил сюртук, он сам забыл, — и вот вся семья должна была бросить работу и искать сюртук, пока он кипятился и мешал всем.

— Неужто ж никто во всем доме не видал моего сюртука? Это ни на что не похоже, ей Богу! Шесть человек, и не могут найти сюртука, который я снял пять минут тому назад! Ну, право… — Тут он вскочил, увидел, что сидит на сюртуке, и крикнул: — Да, бросьте же искать! Я сам нашел его. Лучше было бы кошку попросить поискать, чем дожидаться вашей братии…

И вот, после того, как полчаса провозились с его пальцем, да переменили стекло, да принесли инструменты, лесницу, стул, свечку, он взялся докончить работу, а вся семья, включая горничную и поденщицу, расположилась около него полукругом, — помогать. Двое держали стул, третий поддерживал его самого, четвертый подавал ему гвоздь, пятый держал молоток; он взялся за гвоздь и уронил его.

— Ну, — сказал он с досадой, — теперь вот гвоздь упал!

И мы все пустились на карачки разыскивать гвоздь, в то время, как он ворчал, стоя на стуле и спрашивая, не до утра ли ему стоять здесь.

Наконец, гвоздь отыскался, но тем временем молоток затерялся.

— Где молоток? Куда я девал молоток? Господи Боже мой! Вы тут всемером зеваете и не знаете, куда я девал молоток!

Наконец, мы нашли молоток, но тут он потерял из вида отметку, которую сделал на стене в том месте, где нужно было вбить гвоздь, и всем нам поочереди пришлось лезть на стул и разыскивать ее, и все мы находили ее в разных местах; а он бранил нас болванами и гнал прочь одного за другим. Затем взял линейку и снова стал вымерят, отмерил тридцать один с половиной и три восьмых дюйма от угла, стал считать в уме, сколько это будет, и сбился.

Тогда все мы стали считать в уме но пришли к различным результатам и начали смеяться друг над другом. Пока мы ссорились, первоначальное число было забыто, и дяде Поджеру снова пришлось мерить.

На этот раз он мерил шнурком, и вот, в самую критическую минуту, когда этот старый шут свесился со стула под углом в сорок градусов, стараясь достать до такого места, которое отстояло на три дюйма дальше, чем можно было достать, шнурок выскользнул из его рук; он грохнулся на рояль и произвел удивительный музыкальный эффект, задев головой и туловищем за все струны разом.

Тут тетка Мэри заявила, что не позволит детям оставаться здесь и слушать его брань.

Наконец, дядя Поджер разыскал-таки подходящее место, приставил гвоздь левой рукой, а молоток взял в правую. Размахнулся и разом хватил себя по пальцам, заорал и уронил молоток кому-то на ноги.

Тетка Мэри с кротостью заметила, что в другой раз, когда дядя Поджер вздумает вбивать гвоздь в стену, он, вероятно, предупредит ее своевременно, чтобы она могла собраться и съездить к матушке на недельку, пока это предприятие будет кончено.

— Ну да, вы, женщины, из-за всего поднимаете суматоху, — отвечал дядя Поджер, оправляясь. — Нет, я люблю такие мелкие делишки.

Затем он снова взялся за дело, и со второго удара гвоздь проскочил сквозь штукатурку, за ним — половина молотка, а дядя Поджер хлопнулся о стену с такой силой, что чуть не расквасил себе носа.

Тогда мы снова принялись за линейку и шнурок и пробили новую дыру, и, наконец, около двенадцати часов ночи картина была привешена очень криво и ненадежно, а стена, на аршин кругом, выглядела так, как-будто ее выскребли скребком; при этом все устали и изморились до смерти, — все, за исключением дяди Поджера.

— Готово, — сказал он, тяжело сваливаясь со стула прямо на мозоль поденщице и оглядывая свою стряпню с явной гордостью.

— Да, иные рады были бы иметь в доме мужчину для такого дела.

Гаррис будет именно таким мужчиной, когда вырастет, — я в этом уверен. Я сказал, что не могу позволить ему взвалить на себя столько работы.

— Нет, вы возьмите бумагу и карандаш, и прейс-курант, Джордж будет записывать, а я составлю список.

Первый список, однако, оказался никуда негодным. Очевидно было, что верховья Темзы не пригодны для плавания бота настолько объемистого, чтобы вместить все предметы, которые мы нашли необходимым взять с собой. Итак, мы разорвали список и взглянули друг на друга.

— Знаете, — сказал Джордж, — мы совсем не так взялись за дело. Нам следует думать не о тех вещах, которые можно захватить с собой, а о тех, без которых нельзя обойтись.

Джордж бывает иногда очень рассудительным. Вы бы удивились, послушав его. Я называю это истинной мудростью, не только в отношении настоящего случая, но и в отношении нашего плавания по житейской реке вообще. Как много людей во время этого плавания нагружают свою лодку до того, что ей вечно грозит потопление от груды ненужных вещей, которые кажутся им необходимыми для удобства и покоя в пути, а на самом деле представляют только никуда негодный хлам.

Как они загромождают свое бедное суденышко изящным платьем и большими домами, бесполезными слугами и толпой показных друзей, которые не дадут за них двух пенсов и за которых они сами не дадут полутора пенсов; убыточными развлечениями, которые никого не веселят; формальностями и обрядами, претензиями и мишурой и — о, нелепейший, зловреднейший из всех вздоров! — боязнью того, что скажет сосед; роскошью, которая набивает оскомину; удовольствиями, которые утомляют; пустым великолепием, которое, как в старину железная корова преступника, изнуряет и доводит до кровавого пота своего обладателя. Все это хлам, о человек, все это хлам! Выброси его за борт. Он затрудняет движение лодки до того, что ты изнемогаешь над веслами; из-за него плавание становится таким мешкотным и опасным, что тебе не остается минутки свободной от забот и опасений, когда бы ты мог отдохнуть и забыться в сладких грезах, любуясь на тени, скользящие по лугу, на игру солнечных лучей в струйках воды, на деревья, свешивающиеся с берега, всматриваясь в свое отражение в воде, на зеленые леса, на белые и желтые лилии, на немолчно-шумящие камыши, на пестрые орхидеи и голубые незабудки.

Выброси этот хлам, о человек! Облегчи свою житейскую ладью и оставь в ней только то, что тебе нужно: домашний очаг, простые удовольствия, двух-трех друзей, достойных этого имени, любимого человека, который и тебе платил бы любовью, кошку, собаку, трубочку-другую, платья и еды, сколько нужно, и немножко более, чем нужно, питья, потому что жажда — вещь опасная.

Вы увидите, как облегчится ваша лодка, насколько уменьшится опасность крушения, — да и самое крушение станет уже не так страшно. У вас останется время для размышлений и для работы. Останется время повеселиться на рассвете жизни, прислушаться к божественной музыке, раздающейся вокруг вас со струн человеческого сердца, останется время…

Виноват, зарапортовался.

Да, так мы предоставили список Джорджу.

— Нам незачем брать палатку, — начал он, — у нас будет крытая лодка. Это гораздо проще и удобнее.

Мысль показалась нам удачной, и мы одобрили ее. Не знаю, видали ли вы когда-нибудь что-нибудь подобное. Вы прикрепляете к лодке железные обручи, натягиваете на них парусину от кормы до носа, так что лодка превращается в домик, очень уютный, хоть и тесноватый немножко, но ведь всякая медаль имеет свою обратную сторону, как говорил один человек, у которого умерла теща, когда ему принесли счет от гробовщика.

Джордж сказал, что нам придется захватить с собой одеяла, лампу, щетку и гребень на всех, зубные щеточки на каждого, умывальную чашку, зубного порошка, приспособления для бритья и пару мохнатых полотенец для купанья. Я всегда замечал, что люди, отправляющиеся куда-нибудь близко к воде, делают чудовищные приспособления для купанья, хотя никогда ими не пользуются.

То же бывает, когда вы отправляетесь на морской берег. Я всегда решаю, пока нахожусь в Лондоне, вставать рано и ходить купаться перед завтраком и заботливо укладываю купальный костюм и полотенце. Я всегда беру с собой красный купальный костюм. Он мне очень нравится. Он подходит к моему сложению. Но, приехав на морской берег, я уже не чувствую такой охоты к утренним купаньям, как в городе.

Напротив, я чувствую, что мне хочется остаться в постели до последней минуты, а потом идти завтракать. Раз или два добродетель восторжествовала и я, полуодетый, отправился в шесть часов утра, захватив с собою купальный костюм и полотенце. Но, признаюсь, получил я мало удовольствия. Резкий восточный ветер, по-видимому, только и дожидался, пока я пойду утром купаться; всюду точно нарочно понатыканы острые камни, верхушки утесов затянуты песком, так что мне их не видно, и море отступило за две мили от берега, так что мне приходится добираться до него, перепрыгивая через лужи. Когда же, наконец, я добираюсь до моря, оно оказывается бурным и в высшей степени неприветливым.

Сильная волна подхватывает меня сзади и швыряет на скалу, которая как бы нарочно для меня тут поставлена. И прежде чем я успею выкрикнуть: „Ах! Ух!“ и сообразить, что случилось, волна возвращается и уносит меня в море. Я выбиваюсь из сил, стараясь доплыть до берега, и уж сомневаюсь, придется ли мне увидеть родных и друзей; я горько упрекаю себя за то, что был неласков с моей сестренкой, когда я был еще мальчиком. Но в ту самую минуту, когда я теряю всякую надежду, волна вдруг возвращается и выбрасывает меня на песок плашмя, точно морскую звезду. Я вскакиваю, оглядываюсь и вижу, что утопал на глубине в два фута. Я одеваюсь и плетусь домой, где мне казалось, будто я люблю купаться.

В данном случае мы говорили так, как-будто собирались купаться каждое утро. Джордж сказал, что очень приятно проснуться в лодке и окунуться в прозрачную воду. Гаррис, в свою очередь, заметил, что ничто так не возбуждает аппетита, как купанье перед завтраком. По крайней мере, у него оно возбуждало аппетит. На это Джордж, возразил, что если купанье заставит Гарриса есть больше, чем он ест обыкновенно, то он, Джордж, решительно протестует против Гаррисова купанья.

Он сказал, что нам слишком трудно будет везти достаточный запас провизии для Гарриса тем более, что придется плыть против течения

На это я заметил, что гораздо приятнее будет видеть Гарриса чистым и свежим, если бы даже и пришлось для этого захватить лишнюю сотню фунтов провизии; Джордж нашел мою точку зрения правильной и взял назад свой протест против Гаррисова купанья.

В конце концов решено было захватить с собой три мохнатых полотенца, чтобы не заставлять друг друга дожидаться.

Относительно платья Джордж заметил, что нам довольно будет взять по две фланелевых пары, так как мы сами можем стирать платье в реке, когда оно загрязнится. Мы спросили его, пробовал ли он когда-нибудь стирать фланелевую пару в реке, на что он ответил: „Нет, мне самому не случалось, но я знаю ребят, которые стирали и утверждают, что это очень просто“. Гаррис и я имели слабость поверить ему и вообразить, что порядочные молодые люди, без особенного веса и значения в обществе, вовсе неопытные в стирке, действительно могут стирать свои собственные рубашки и панталоны в реке Темзе с помощью кусочка мыла.

Мы убедились впоследствии, когда было уже поздно, что Джордж — презренный обманщик, очевидно, не имевший никакого представления об этом деле. Если бы вы только взглянули на наше платье… но не будем предупреждать событий.

Джордж посоветовал захватить по перемене белья и носков на случай, если мы вывалимся из лодки и захотим переодеться, и носовых платков и по паре сапог, которые могут пригодиться нам на тот же случай.