Глава XIX

Оксфорд. — Представление Монморанси о рае. — Удобства и невзгоды наемной лодки. — „Гордость Темзы“. — Погода меняется. — Река при различной обстановке. — Невеселый вечер. — Стремление к недостижимому. — Веселый разговор. — Джордж играет. — Плачевная мелодия. — Еще ненастный день. — Бегство. — Ужин и тост.

Мы приятно провели два дня в Оксфорде. В этом городе множество собак. В первый день Монморанси имел одиннадцать схваток, во второй — четырнадцать и, очевидно, воображал себя в раю.

Люди, от природы слишком слабые или слишком ленивые — чтобы плыть против течения, нанимают лодку в Оксфорде и отправляются вниз. Но люди энергичные предпочитают поездку вверх по реке. Не всегда хорошо плыть по течению. То ли дело идти напролом и пролагать себе дорогу, несмотря на сопротивление. По крайней мере, я всегда чувствую удовольствие при таком плаваньи, когда Гаррис и Джордж гребут, а я правлю рулем.

Тому, кто предпочитает отправляться из Оксфорда, я бы посоветовал обзавестись собственной лодкой, если, конечно, он не может подтибрить чужую и улизнуть благополучно. Лодки, которые сдаются в наем на Темзе выше Марло, вообще говоря, хорошие лодки. Они пропускают немного воды, и если управлять ими осторожно, не разобьются и не потонут. В них есть место для гребцов и все, или почти все необходимое для того, чтобы грести и править.

Но они некрасивы. Лодка, которую вы наймете выше Марло, не такова, чтобы в ней можно было задать форсу. Напротив, она живо собьет форс со всякого. Это её главное и, может быть, даже единственное достоинство.

Человек, нанявший лодку у верховья реки, скромен и любит уединение. Он держится берега, под деревьями, и путешествует рано утром или поздно вечером, когда на реке мало народу.

Мне случилось однажды с компанией приятелей нанять лодку у верховья реки. Никому из нас не случалось делать этого раньше, и мы даже не знали, что это за лодки.

Мы написали, чтобы для нас была оставлена четырехвесельная лодка, и когда мы явились на место с поклажей и назвали свои имена, хозяин сказал:

— А, да, вы писали насчет четырехвесельной лодки. Лодка готова. Джим, приведи-ка „Гордость Темзы“.

Мальчуган, к которому он обратился, исчез и несколько минут спустя явился с какой-то допотопной посудиной, имевшей такой вид, будто ее недавно вырыли из земли и притом очень неосторожно, так что сильно повредили.

При первом же взгляде на эту штуку я решил, что это какая-то римская древность, какая именно, я не мог решить; может быть, гроб.

По соседству с Темзой находят много римских древностей, так что мое предположение казалось мне очень основательным, но серьезный молодой человек из нашей компании, занимавшийся отчасти геологией, разбил в пух и прах мою теорию и сказал, что самый ограниченный человек (по-видимому, он не мог, к своему крайнему сожалению, включить меня даже в эту категорию) поймет, что эта штука — остаток ископаемого кита; при этом он указал различные признаки, доказывавшие, что ископаемое относится к доледниковой эпохе.

Чтобы разрешить спор, мы позвали мальчика. Мы сказали ему, чтобы он не боялся и говорил всю правду: что это за ископаемое, допотопный кит или древне-римский гроб?

Мальчик отвечал, что это „Гордость Темзы“.

Мы нашли этот ответ очень остроумным, и один из нас даже сунул мальчишке два пенса за находчивость, но когда он вздумал настаивать, мы нашли шутку слишком длинной и, наконец, рассердились.

— Будет, будет, мальчик! — оборвал его наш капитан, — довольно чепухи. Отнеси это корыто своей матери и дай нам лодку.

Тогда явился сам хозяин и уверял нас честным словом, как деловой человек, что это действительно лодка, четырехвесельная лодка, приготовленная по нашему заказу.

Мы принялись ворчать. Мы заметили, что он мог бы, по крайней мере, ее выкрасить или осмолить, вообще сделать что-нибудь, чтобы привести ее в более благообразный вид; но он не видел в ней никаких недостатков.

Мало того, он обиделся. Он сказал, что это лучшая из его лодок, и что он не ожидал от нас такой неблагодарности.

Он сказал, что „Гордость Темзы“ прослужила на его памяти в этом виде сорок лет, и что никто до сих пор на нее не жаловался, мы — первые.

Мы не стали спорить.

Мы связали лодку веревками, купили обои и заклеили самые крупные щели, помолились и уселись в лодку.

С нас содрали тридцать пять шиллингов за шесть дней, а такую посудину мы могли бы купить за четыре с половиной на любой распродаже старого леса.

На третий день погода переменилась, — я говорю о нашем теперешнем плавании, — и мы пустились из Оксфорда в обратный путь в отчаянное ненастье.

Когда солнечные лучи искрятся на легких волнах, золотят седые стволы прибрежных буков, прокрадываются в тень прохладных лесных тропинок, горят бриллиантами в брызгах от мельничных колес, посылают поцелуи водяным лилиям, соперничающим белизной с пеною у плотин, серебрятся на заросших мохом стенах и оградах, обливают светом каждый городишко, каждую лужайку, каждую прогалину, придавая всему веселый, радостный вид, — тогда вы плывете в волшебном царстве.

Но когда моросит дождь, и капли его падают в тусклые свинцовые волны с жалобным звуком, напоминающим тихий плач женщины где-нибудь в темной комнате; когда мрачные, безмолвные леса, закутавшись в седой туман, возвышаются на берегу, точно духи, молчаливые духи с полными упрека глазами, призраки дурных дел, тени забытых друзей, — тогда это заколдованная река в царстве скорби.

Солнечный свет — жизненная сила природы. Без него мать-земля глядит на нас таким мрачным, мертвенным взором. Тогда нам тяжело оставаться с ней наедине, она точно не знает нас и не заботится о нас. Она подобна вдовице, потерявшей горячо любимого супруга; напрасно дети целуют ей руки и стараются заглянуть ей в глаза, им не удается вызвать улыбку на её уста.

Весь день мы гребли в дождь, и что это за работа была! Никакого удовольствия, одно огорчение! Сначала мы делали вид, что ненастье нас радует. Мы говорили, что это все-таки перемена и что приятно видеть реку при всякой обстановке. Мы уверяли, будто никто из нас не ожидал, что погода все время будет хорошая, да никто и не желал этого. Мы доказывали друг другу, что природа прекрасна, даже когда плачет.

Гаррис и я положительно приходили в восторг по этому поводу. Мы даже спели песню о цыгане и о том, как чудесно ему живется на вольном воздухе, с головой, открытой для солнца и для бури, для всякого порыва ветра, и как он радуется дождю, и как полезен для него дождь, и как он смеется над теми, кто не понимает прелести дождя.

Но Джордж смотрел на дело более трезвыми глазами и развернул зонтик.

После завтрака парусину мы натянули, оставив свободное местечко на носу, чтобы выползать и осматриваться в случае надобности. Так мы проплыли девять миль и остановились на ночлег немного ниже Дэйского шлюза.

По правде сказать, вечер был не особенно веселый. Дождь моросил с спокойной настойчивостью. Все в лодке промокло и отсырело. Ужин был неудачный. Холодный пирог с телятиной не особенно привлекателен, когда вы не голодны. Я мечтал о котлетке; Гаррис пробормотал что-то насчет камбалы под белым соусом и отдал остатки своей порции Монморанси, который отказался от этого блюда и с обиженным видом встал и ушел на другой конец лодки.

Джордж просил нас не говорить о других блюдах, по крайней мере, пока он не кончит холодной говядины без горчицы.

После ужина мы уселись играть в карты. Мы играли полчаса, причём Джордж выиграл четыре пенса — Джордж всегда счастлив в картах, — а Гаррис и я проиграли ровно по два пенса каждый.

Тогда мы решили прекратить игру. Гаррис заметил, что это очень нездоровое возбуждение, особенно если его тянуть долго. Джордж предлагал дать нам реванш; но мы с Гаррисом решили, что не следует бороться с судьбой.

Затем мы приготовили грог, уселись в кружок и занялись разговором. Джордж рассказал нам об одном из своих знакомых, который переночевал однажды в лодке в точно такую же погоду и схватил горячку, так что никакия усилия врачей не могли спасти его, и он скончался спустя десять дней. По словам Джорджа, он был человек молодой и собирался жениться. Он прибавил, что это одно из самых плачевных происшествий, какие только ему известны.

Этот рассказ напомнил Гаррису о его знакомом, который служил в армии и переночевал однажды в палатке подле Альдершота, „в совершенно такую же ночь, как сегодняшняя“, прибавил Гаррис, а утром оказался калекой на всю жизнь. Гаррис обещал нас сводить к нему, когда приедем в Лондон, прибавив, что наши сердца просто кровью обольются при виде этого несчастного.

После этого мы естественно перешли к веселой беседе о простуде, лихорадках, горячках, воспалении легких, бронхите, и Гаррис заметил, что будет ужасно, если кто-нибудь из нас заболеет в эту ночь: где мы добудем доктора?

После такого разговора чувствовалась потребность в каком-нибудь развлечении, и я в минуту слабости попросил Джорджа взять свою балалайку и спеть комическую арию.

Должен сознаться, что Джордж не заставил себя упрашивать. Он не отговаривался какими-нибудь глупостями, в роде того, например, что будто бы забыл свой инструмент дома. Нет, он тотчас вытащил его и стал наигрывать „Черные глазки“.

До этого вечера я всегда считал „Черные глазки“ веселой арией. Но характер мрачного отчаяния, который она получила в исполнении Джорджа, поразил меня.

Он испускал такие плачевные звуки, что мы с Гаррисом хотели броситься друг другу в объятия и зарыдать, но с великим усилием удержали слезы и молча слушали заунывный напев.

Когда пришла очередь хора, мы сделали отчаянное усилие, стараясь развеселиться. Мы наполнили стаканы и начали: Гаррис затянул дрожащим от волнения голосом, а мы с Джорджем подхватили:

О, черные глазки, Волшебные сказки! Какое веселье…

Тут мы оборвались. Невыразимая скорбь, которую Джордж вложил в это „веселье“, была решительно не по силам нам в нашем угнетенном настроении. Гаррис всхлипнул, как малое дитя; Монморанси завыл так отчаянно, что я испугался, как бы он не издох от разрыва сердца или глотки.

Джордж хотел попробовать другую арию. Он сказал, что если ему удастся попасть в тон, то, по всей вероятности, она не будет такой печальной. Но мнение большинства было против опыта.

Так как больше делать было нечего, то мы улеглись спать, то есть разделись и ворочались на дне лодки часа три-четыре, после чего забылись беспокойным сном и в пять часов утра были уже на ногах и принялись за завтрак.

Второй день был совершенно такой же, как первый. Дождь моросил без перерыва, а мы сидели в непромокаемых пальто под парусиной и медленно плыли вниз по течению.

Один из нас — не помню, кто именно, но сдается мне, что это был я сам — попытался было напомнить о цыгане и о привольной жизни детей природы, но без всякого успеха. Что

Нас мочит дождь!

было слишком ясно для всякого и без песни.

В одном только пункте мы были все согласны, что, несмотря ни на какие невзгоды, мы претерпим до конца. Мы решили отправиться на две недели для собственного удовольствия и должны выполнить наше решение. Если это удовольствие убьет нас, тем хуже; это будет прискорбно для наших друзей и родственников, но ничего не поделаешь. Мы знали, что уступить непогоде при нашем климате значило бы создать самый нежелательный прецеденть.

— Всего два дня осталось потерпеть, — сказал Гаррис, — а мы молоды и сильны. В конце концов мы, может быть, и доберемся благополучно.

Около четырех часов мы стали толковать о ночлеге. Мы были в это время у Горинга и решили провести ночь в гостинице в Пангбёрне.

— Еще приятный вечер, — пробормотал Джордж.

Мы уселись и стали обдумывать наш план. Мы будем в Пангбёрне к пяти часам. К половине седьмого кончим обед. Затем мы можем гулять под дождем по деревне или сидеть в закопченной гостиной и читать календарь.

— Да, в Альгамбре-то было бы повеселее, — заметил Гаррис, высунув голову наружу и осматривая небо.

— Особенно, если закончить ужином у…, — прибавил я почти бессознательно.

— Я просто жалею, что нас занесло в эту лодку, — отвечал Гаррис.

Затем наступило молчание.

— Если бы мы не решились заполучить горячку в этом поганом старом корыте, — заметил Джордж, оглядывая лодку с самым недоброжелательным выражением, — то можно было бы напомнить, что из Пангбёрна отходит поезд после пяти часов и что он мог бы нас доставить в Лондон как раз к ужину.

Никто не отвечал. Мы взглянули друг на друга, и каждый из нас увидел отражение своих собственных преступных мыслей на лице соседа. Мы молча собрали поклажу. Мы взглянули вверх по реке, потом взглянули вниз по реке: не было видно ни души.

Двадцать минут спустя три человеческие фигуры, сопровождаемые сконфуженной, судя по наружности, собакой, пробирались от жилища лодочника к железнодорожной станции в следующих неизящных и нечистых костюмах:

Черные кожаные сапоги, грязные; матросская фланелевая одежда, очень грязная; коричневая поярковая шляпа, скомканная; макинтош мокрый; зонтик.

Мы надули лодочника в Пангбёрне. Мы не говорили ему, что бежали от дождя. Мы оставили на его попечении лодку со всей поклажей и велели приготовить ее к девяти утра.

— Если же, — прибавили мы, — что-нибудь помешает нам вернуться, то мы напишем.

В семь часов мы были в Падингтоне и направились прямехонько в ресторан, о котором я говорил; там заморили червячка и, оставив Монморанси, заказав ужин, продолжали путь к Лейчестер-скверу.

В Альгамбре мы возбудили общее внимание. Когда мы потребовали билеты, кассир направил нас в Кэстль-Стрит, прибавив, что мы опоздали на полчаса.

нелегко было нам убедить этого господина, что мы вовсе не „всемирно-известные жонглеры с Гималайских гор“. Наконец, он взял наши деньги и пропустил нас.

Внутри мы тоже имели большой успех. Наши бронзовые лица и живописные одежды возбуждали общее изумление. Мы были предметом любопытных взглядов.

Мы чрезвычайно гордились этим.

После первого балета мы ушли и отправились обратно в ресторан, где нас ожидал ужин.

Не стану скрывать: этот ужин доставил нам много удовольствия. Десять дней подряд мы питались почти исключительно холодной говядиной, пирогами, хлебом и пастилой. Это хороший, пользительный режим; но в нем не было ничего возбуждающего, так что аромат бургундского, запах французских соусов, вид белых скатертей были желанными гостями в жилище нашего внутреннего человека.

Мы жевали и чавкали молча в продолжение некоторого времени, а потом, когда можно было оставить вилку и ножик и принять более свободные позы, откинулись на спинки стульев, вытянули ноги под столом, уронили салфетки на пол, и так сидели в кроткой задумчивости с полными стаканами в руках.

Затем Гаррис, сидевший у окна, отдернул штору и взглянул на улицу.

Тусклые фонари мерцали в тумане, дождь упорно барабанил в окна, запоздалые прохожие плелись, скрючившись под зонтиками, женщины подбирали юбки.

— Ну, — сказал Гаррис, поднимая стакан, — наша поездка удалась, и я сердечно благодарен старушке-Темзе, но мы вовремя кончили. Пора троим проститься с лодкой.

Монморанси, стоявший на задних лапах перед окном, вперив взоры в ночную тьму приветствовал этот спич коротким и одобрительным лаем.