Глава XII

Генрих VIII и Анна Болейн. — Неудобно жить в доме, где есть влюбленная парочка. — Трудное время для Англии. — Без приюта. — Гаррис собирается умереть. — Ангел-утешитель. — Внезапная радость Гарриса. — Скромный ужин. — Завтрак.— Все за горчицу. — Отчаянная битва. — Майденгед. — Под парусом. — Нас ругают.

Я сидел на берегу, представляя себе эту сцену, когда голос Джорджа, напомнившего мне, что я мог бы помочь ему вымыть посуду, вывел меня из задумчивости, и я вернулся от славного прошлого к прозаичному настоящему, влез на лодку и принялся чистить сковороду щепкой и травой, а потом вытер ее мокрой рубашкой Джорджа.

Мы заглянули на остров Великой Хартии, полюбовались на камень, находящийся в коттедже, — камень, на котором, по преданию, была подписана великая хартия, хотя я с своей стороны не берусь решить, точно ли она была подписана здесь или, как утвержают другие, на берегу реки у „Рунингмеда“. Лично я склоняюсь в пользу народного предания об острове Великой Хартии. Будь я в числе баронов, я стоял бы, имея дело с такой шельмой, как король Джон, за остров: на острове не так легко сплутовать и улизнуть.

Поблизости виднеются развалины монастыря, подле которого Генрих VIII встретился, по преданию, с Анной Болейн. Он встречался с ней также у Гевер-Кэстля в Кенте, как и у Сент-Альбана. Впрочем, вряд ли найдется клочок английской земли, где бы не пожуировали эти беззаботные люди.

Случалось ли вам жить в доме, где имеется влюбленная парочка? Прелюбопытно. Вам вздумалось посидеть в гостиной. Вы отправляетесь, беретесь за ручку двери, слышите какой-то шорох и суматоху. Входите: Эмилия стоит у окна и с величайшим интересом рассматривает что-то на улице, а ваш друг Джон Эдвард на другом конце комнаты погружен в рассматривание фотографических карточек чужих родственников.

— Ах, — говорите вы, останавливаясь в дверях, — я думал, здесь никого нет.

— В самом деле? — сухо отвечает Эмилия тоном, который ясно показывает, что она не верит вам.

Вы переминаетесь на месте, потом замечаете:

— Как темно! Отчего вы не велите зажечь газ?

Джон Эдвард возражает: „О, я и не заметил, что темно!“, а Эмилия говорит, что папа не любит, когда зажигают газ перед обедом.

Вы заводите речь о том, о сем; излагаете свои взгляды и мнения по ирландскому вопросу, но этот вопрос, по-видимому, вовсе не занимает их. Вам отвечают только: „О!“. — „Скажите!“ — „В самом деле?“ — и „Это ваше мнение?“. Побеседовав в таком роде минут десять, вы пробираетесь к двери и улепетываете, и с удивлением замечаете, что дверь захлопнулась за вами, точно по волшебству, хотя вы не дотрогивались до неё.

Полчаса спустя, вам вздумалось выкурить трубочку, и вы отправляетесь в курильню. Единственный стул в ней оказывается занят, а Джон, — об этом красноречиво свидетельствуют его брюки — очевидно, сидел на полу. Они ничего не говорят вам, но взгляды их говорят все, что может быть высказано в порядочном обществе без явного нарушения приличие. Вы поспешно ретируетесь и запираете за собою дверь.

После этого вы боитесь показать нос в какую бы то ни было комнату, и потому, повертевшись на лестнице, отправляетесь к себе в спальню. Но вам, наконец, становится скучно; вы берете шляпу и выходите в сад. Вы идете по дорожке, заглядываете в беседку, — и что же? Эти юные идиоты приютились в уголке, они видят вас и, очевидно, приходят к убеждению, что вы выслеживаете их с какими-то злостными целями.

— Почему бы им не выбрать какую-нибудь комнату для своих шашней? — ворчите вы; вы возвращаетесь в дом, берете зонтик и уходите на улицу.

Вероятно, что-нибудь подобное происходило, когда взбалмошный Генрих ухаживал за Анной Болейн. Обитатели Букингамшайра неожиданно наталкивались на них подле Виндзора и Рейсбюри, и восклицали: „Ах, это вы?“. А Генрих сконфуженно отвечал: „Да, тут у меня есть дельце“, а Анна подхватывала: „Ах, здравствуйте, как я рада вас видеть! Какой странный случай! Я только что встретилась с мистером Генрихом VIII, и оказывается, что нам по пути“.

Затем обыватель проходил дальше и ворчал, себе под нос:

— О, лучше убраться отсюда, пока они тут воркуют. Поеду-ка я в Кент.

И обыватель отправлялся в Кент, и с первого же шага по приезде в Кент натыкался на Генриха и Анну подле Гевер-Кастля!

— А, ну вас! — бормотал он. — Убраться до греха. Бог с ними совсем. Поеду в Сент-Альбан: место спокойное.

И он отправляется в Сент-Альбан, и по приезде в Сент-Альбан его взорам представлялись Генрих и Анна, целующиеся под стенами аббатства. Тогда обыватель, махнув рукой, решался поступить в пираты впредь до свадьбы влюбленных.

От острова Великой Хартии до старого Виндзорского шлюза река очень красива. Тенистая дорога вьется вдоль берега мимо хорошеньких коттеджей, к „Урслейским Колоколам“, очень живописной гостинице, в которой притом можно достать отличное пиво. Так, по крайней мере, говорить Гаррис, а на авторитет Гарриса в этом случае можно положиться.

Виндзор тоже в своем роде любопытное место. Король Эдуард Исповедник выстроил здесь замок и здесь же ярл Годвин был обвинен правосудием того времени в убийстве брата короля. Ярл Годвин отломил кусок хлеба и сказал:

— Если я виновен, пусть я подавлюсь этим куском.

Затем он положил этот кусок в рот, проглотил его, подавился и умер.

За Виндзором река не так интересна вплоть до Бовенэя, где снова оживляется. Мы с Джорджем тянули лодку мимо Гом-Парка, и когда поравнялись с Дотчетом, Джордж спросил меня, помню ли я нашу первую поездку по реке, когда мы высадились у Дотчета в десять часов вечера и хотели идти спать.

Я отвечал, что помню и вряд ли скоро забуду.

Это случилось в субботу, в августе месяце. Мы устали и проголодались, так что, приехав в Дотчет, немедленно забрали корзину, два чемодана, пальто, пледы и тому подобные вещи и устремились на поиски гостиницы. Нам попался очень миленький отель с пучком ломоноса и живучки над входом, но я люблю жимолость, а жимолости тут не было.

— Пройдем немного дальше, — сказал я, — наверное нам попадется другая гостиница, с жимолостью.

Мы пошли дальше и действительно нашли другую гостиницу. Она тоже показалась нам очень хорошей и притом была украшена жимолостью, но Гаррису не понравился человек, стоявший у дверей. У него были рваные сапоги и подозрительная наружность, по мнению Гарриса. В виду этого мы отравились дальше. Шли, шли, но гостиницы не попадалось. Наконец, мы остановили какого-то прохожего и попросили его указать нам отель.

— О, вы миновали их, — отвечал он. — Вам нужно вернуться назад, к „Оленю“.

Мы отвечали:

— Мы там уже были, но нам не понравилась эта гостиница, там нет жимолости.

— В таком случае, — отвечал он, — ступайте в Манор-Гауз.

Гаррис отвечал, что мы и там были, но встретили подозрительного человека. Гаррису не понравились его волосы и сапоги, и потому мы ушли.

— Ну, так уж не знаю, что вам делать, — сказал прохожий, — здесь только две гостиницы.

— Только две! — воскликнул Гаррис.

— Только, — подтвердил прохожий.

Тогда в разговор вмешался Джордж. Он заявил, что мы с Гаррисом можем, если угодно, выстроить для себя отель, а он отправится к „Оленю“.

Возвышенные идеалы никогда не осуществляются. Мы с Гаррисом вздохнули по поводу неосуществимости земных желаний и последовали за Джорджем.

— Мы втащили наш багаж в гостиницу и положили его в общем зале.

Явился хозяин и сказал:

— Добрый вечер, джентльмены.

— Добрый вечер, — отвечал Джордж, — нам нужно три кровати.

— Очень жаль, сэр, — отвечал хозяин, — но вряд ли они найдутся у меня.

— О, ничего, — отвечал Джордж, — мы обойдемся и двумя. Двое из нас могут улечься в одной кровати, правда? — заключил он, обращаясь ко мне и Гаррису.

— Разумеется, — отвечал Гаррис.

Он полагал, что мы с Джорджем свободно уместимся в одной кровати.

— Очень жаль, сэр, — повторил хозяин, — но у меня во всем доме нет ни одной кровати. Нам и то пришлось поместить в каждую кровать по двое и по трое джентльменов.

Мы смутились.

Но Гаррис, опытный человек, скоро нашелся и сказал с веселым смехом:

— Ну, нечего делать. В таком случае мы поместимся на бильярде.

— Очень жаль, сэр, но в бильярдной уже устроились три джентльмена. Решительно некуда поместить вас на ночь.

Мы забрали наши вещи и отправились в Манор-Гауз.

— Мне очень понравился этот отель; я заметил, что по-моему, он лучше „Оленя“.

А Гаррис сказал:

— О, да, это совершенно верно, а на подозрительного человека не стоит обращать внимания; притом же бедняга не виноват, что у него рыжие волосы.

Гаррис говорил об этом с большим чувством.

В Манор-Гаузе нам не дали и рта разинуть. Хозяйка встретила нас на лестнице и заявила, что до нас она отказала уже тринадцати посетителям. К нашим робким намекам на бильярдную, сарай, погреб она отнеслась с полным презрением: все эти помещения были уже заняты.

— Неужели же во всей деревни нет местечка, где мы могли бы укрыться на ночь.

— Есть по дороге в Итон, на полмили отсюда пивная, — только вряд ли там будет удобно…

Но мы не стали слушать дальше; мы схватили корзину, чемоданы, узелки, пальто, пледы и пустились бегом. Полмили показалось нам с добрую милю; но в конце концов мы достигли пивной и ворвались в нее.

Тут приняли нас очень грубо. Во всем доме имелось только три постели, которые пришлось разделить между семью холостыми джентльменами и двумя семьями.

Какой-то сострадательный лодочник, оказавшийся в пивной, посоветовал нам обратиться в колониальную лавку, рядом с „Оленем“, и мы помчались обратно.

В колониальной лавке места не было. Какая-то старая дама любезно предложила проводить нас к своей знакомой, которая сдает комнаты джентльменам.

Старая леди плелась очень тихо, так что мы добрались до её знакомой минут через двадцать. По пути она развлекала нас рассказами о своих ревматизмах.

Комнаты её знакомой были уже заняты. Отсюда нас отправили в № 27. № 27 был полон и препроводил нас к № 34, который тоже был полон.

Тогда мы вышли на дорогу, и Гаррис уселся на корзину, заявив, что он не пойдет дальше. Он сказал, что это удобное место и что он ляжет здесь и умрет; он просил поцеловать за него матушку и передать его родственникам, что он прощает их и умирает счастливым.

В эту минуту ангел-избавитель явился к нам в образе мальчишки (насколько я понимаю, ангелы и должны являться в таком виде), с кружкой пива в одной руке и какой-то штучкой на шнурке в другой. Штучкой этой он хлестал встречные камни, производя таким образом отменно неприятный, жалобный звук.

Мы спросили этого посланника небес (что он действительно был им, мы убедились впоследствии), не знает ли он какого-нибудь уединенного домика, обитатели которого немногочисленны и слабы (лучше всего старые леди и разбитые параличом джентльмены), так что их легко запугать и заставить уступить свои постели трем доведенным до отчаяния людям. Если же он не знает такого домика, то не может ли указать нам пустой свиной хлев, печь для обжигания извести или что-нибудь в этом роде. Он отвечал, что не знает поблизости ничего подобного, но что мать его может приютить нас на ночь.

Мы бросились к нему на шею при лунном свете и призывали на него милость неба. Картина была очень трогательная, и мальчику передалось наше волнение; но он не вынес его тяжести и повалился на землю, а мы все трое на него. Гаррис от радости лишился чувств, схватил кружку, которую нес мальчик, и выпил половину, прежде чем пришел в себя, а затем пустился во весь дух, предоставив мне и Джорджу тащить вещи.

Мальчик жил в маленьком коттедже, и его мать, добрая душа, дала нам на ужин кусок ветчины, которую мы съели всю, пять фунтов, затем пирог с вареньем и два чайника чая. После этого мы улеглись спать. В комнате были две кровати: на одной поместились я и Джордж, связав себя вместе простыней; а на другой, на кровати мальчика, улегся Гаррис, и когда мы с Джорджем проснулись утром, его голые ноги высовывались из кровати на два фута, так что мы вешали на них полотенце, пока мылись.

В следующий раз, когда мы попали в Дотчет, мы не были уж так разборчивы насчет отелей.

Возвращаясь к нашему теперешнему плаванию, скажу, что ничего экстраординарного не случилось и что мы усердно тащили лодку до острова Обезьяны, где остановились завтракать. Мы позавтракали холодной говядиной, причём оказалось, что горчицу забыли. Никогда в жизни, ни прежде, ни потом, я не желал горчицы так страстно, как в этот раз. Вообще-то я вовсе не охотник до горчицы, часто совсем забываю о ней, но теперь я отдал бы за нее целые миры. Не знаю, сколько во вселенной миров, но если бы кто-нибудь принес мне в эту минуту ложечку горчицы, он получил бы их все. Такой уж я человек: все отдам, лишь бы получить то, чего мне хочется.

Гаррис тоже готов был отдать миры за горчицу. Жаль, что никто не догадался принести нам горчицы: мы бы наделили его мирами на всю жизнь.

А впрочем, кто знает? Может быть, мы с Гаррисом пошли бы на попятный двор, получив горчицу. В порыве страстного возбуждения часто даешь самые экстравагантные обещания, но, когда одумаешься, начинаешь сознавать, что хватил через край. Я знаю одного господина, который, странствуя по горам в Швейцарии, клялся, что отдаст миры за кружку пива, а добравшись до харчевни, поднял целый скандаль, когда с него содрали пять франков за бутылку. Он сказал, что это бессовестный грабеж, и написал об этом в „Таймс“.

Отсутствие горчицы повергло нас в тоску. Мы ели говядину молча. Жизнь утратила всю прелесть в наших глазах. Мы вспомнили о днях своего детства и вздыхали. Впрочем, после яблочного пирога мы повеселели немножко, а когда Джорж достал из корзины жестянку с ананасами, мы почувствовали, что жизнь, как бы там ни было, не лишена светлых сторон.

Мы все трое — охотники до ананаса. Мы рассматривали картинку на жестянке и мечтали об ананасном соке. Мы улыбались друг другу, и Гаррис уже держал наготове ложку.

Мы стали искать ножик, чтобы откупорить жестянку. Перерыли корзину, обшарили чемоданы, осмотрели лодку, выбросили все вещи на берег, перетрясли их: ножика не было.

Гаррис попытался вскрыть жестянку перочинным ножом, — сломал нож и сильно порезался. Джордж пустил в дело ножницы: сломал ножницы и чуть не выколол себе глаза. Пока они возились с своими ранами, я попытался провертеть в жестянке дыру багром, но багор отскочил, я шлепнулся в тину между лодкой и берегом, а жестянка покатилась как ни в чем не бывало и разбила чайный стакан.

Тут уж мы окончательно вышли из себя.

Мы выбросили жестянку на берег. Гаррис отыскал острый камень, я высвободил из лодки мачту, Джордж взял жестянку. Гаррис приставил к ней камень острым концом, а я поднял мачту и со всего размаха опустил ее на камень.

Только благодаря соломенной шляпе, Джордж спасся от гибели. Он сохранил эту шляпу (т.-е. то, что от неё осталось) и в долгие зимние вечера, когда молодежь коротает время, рассказывая небылицы об опасностях, которым каждый из присутствующих подвергался. Джордж приносит шляпу, и она переходит из рук в руки, а он рассказывает при этом историю своего чудесного спасения, всякий раз с новыми прикрасами.

Гаррис отделался раной.

После этого я сам принялся за жестянку и колотил ее мачтой до тех пор, пока не выбился из сил; тогда меня сменил Гаррис.

Мы били ее плашмя, долбили острием, придавали ей всевозможные формы, известные в геометрии, но не могли продолбить в ней дыру. Наконец, взялся за нее Джордж и превратил ее в такой странный, нелепый, чудовищный комок, что испугался и бросил мачту.

Кончилось тем, что Гаррис, вне себя от бешенства, бросился на жестянку, схватил ее и швырнул на середину реки, и она пошла ко дну; мы, напутствовали ее проклятиями, бросились в лодку, схватились за весла и плыли, не останавливаясь, до самого Майденгеда.

Майденгед производит на меня отталкивающее впечатление своим фатовским видом. Это — притон жуиров. Это город пышных отелей, посещаемых франтами и балетными танцовщицами. Герцог из „Лондонского Журнала“ обязательно имеет дачу в Майденгеде, и героиня трехтомного романа не преминет пообедать здесь, удрав из Лондона с чужим мужем.

Мы проехали мимо Майденгеда, затем отдохнули и отправились дальше! Кливеденский лес еще стоял в своем зеленом весеннем уборе; это, пожалуй, самое красивое место на Темзе.

Мы пили чай подле Кунгема, и когда прошли через шлюз, день уже клонился к вечеру. Поднялся довольно сильный ветер, к удивленно, попутный. Обыкновенно на реке ветер дует вам в лицо, в каком бы направлении вы ни плыли. Утром вы плывете на веслах против ветра, рассчитывая поставить парус на обратном пути. Но тотчас после чая, когда вы отправляетесь домой, ветер переменяется и все время дует вам в лицо.

Если же вы забыли взять с собой парус, ветер оказывается попутным и утром и на обратном пути. Что будешь делать? Испытания посылаются нам свыше!

На этот раз, однако, там, наверху, ошиблись и послали нам ветер в спину, а не в лицо. Мы поспешили воспользоваться этой ошибкой, пока её не заметили, поставили парус, развалились в лодке в задумчивых позах, и ветер понес ее по реке.

Я правил.

Я не знаю более приятного ощущения, как плыть на парусах. Ветер несет вас на своих шумящих крыльях Бог весть куда. Вы уже не тяжеловесный, неуклюжий комок глины, медленно ползущий по земле, вы — часть природы. Ваше сердце бьется в такт с её сердцем. Её мощные руки обвиваются вокруг вас, ваш дух сливается с её духом; ваше тело становится легким. Земля уходит куда-то далеко, а облака, плывущие над вашей головой, кажутся вам братьями, и вы простираете к ним руки.

Никого не было на реке, только вдали виднелась лодка, стоявшая посреди реки, и на ней три джентльмена, удившие рыбу.

Я правил.

Джентльмены, удившие рыбу, имели почтенный, даже торжественный вид. Они сидели на скамеечках, не спуская глаз с поплавков. А заходящее солнце обливало реку багряным светом, одевало в пурпур и золото прибрежные леса. Был час таинственного очарования, страстного томления и неопределенных надежд. Белый парус так ярко блестел на фоне пурпурного неба, мгла ложилась кругом, окутывая мир радужными тенями, тихонько подкрадывалась ночь.

Мы казались героями какой-нибудь старинной легенды, плывущими по заколдованному озеру в неведомое волшебное царство.

Но мы не попали в волшебное царство: мы наткнулись на лодку с тремя рыбаками. В первую минуту мы не могли понять, в чем дело, потому что парус закрывал от нас лодку, но звуки и отдельные фразы, раздававшиеся в вечернем воздухе, обнаруживали близость человеческих существ и притом раздраженных и недовольных.

Гаррис опустил парус, и мы увидели, в чем дело. Оказалось, что три старые джентльмена слетели со скамеек, свалившись в кучу на дно лодки, и теперь, кряхтя и охая, выползали друг из-под друга. При этом они ругали нас не простой вульгарной бранью, — нет, брань их была основательна и глубокомысленна: она касалась и нас, и нашей судьбы, и нашего отдаленного будущего, и наших родственников, и всего, что только имело отношение к нам.

Гаррис сказал им, что они должны были бы благодарить нас за небольшое развлечение после длинного, скучного дня, проведенного за рыбной ловлей. Он прибавил также, что его крайне огорчают несдержанность и резкие выражения со стороны людей их возраста.

Но эти слова не произвели никакого действия.

После этого Джордж взялся править и благополучно доставил нас в Марло. Тут мы привязали лодку у моста, а сами отправились ночевать в гостиницу.