Глава I

Три инвалида. — Страдания Джорджа и Гарриса. — Жертва ста семи роковых недугов. — Полезные предписания. — Как лечить расстройство печени в детском возрасте. — Мы все заработались и нуждаемся в отдыхе. — Неделя на бурных волнах. — Джордж предлагает поездку по реке. — Возражения Монморанси. — Решение большинством трех голосов против одного.

Нас собралось четверо: Джордж, Вильям-Самуэл Гаррис, я и Монморанси. Мы сидели в моей комнате, курили и толковали о том, как мы плохи, то есть, я хочу сказать, плохи с медицинской точки зрения.

Все мы чувствовали себя скверно и были очень расстроены этим. Гаррис сообщил, что по временам у него бывают такие сильные припадки головокружения, что он почти теряет сознание, а Джордж сказал, что у него тоже бывают такие припадки и он также почти теряет сознание. У меня же печень была не в порядке. Я знаю, что имеют печень, потому что как раз перед этим прочел объявление о патентованных пилюлях против расстройства печени, где перечислялись все симптомы, по которым больной может определить у себя этот недуг. И все эти симптомы оказались у меня.

Удивительная вещь: всякий раз, когда мне случится прочесть описание какой-нибудь болезни, я прихожу к заключению, что она гнездится во мне, и притом в опаснейшей форме. Всякий раз диагноз оказывается схожим с моими ощущениями.

Зашел я как-то в Британский музей, чтобы прочесть о какой-то легкой болезни, кажется, о крапивной лихорадке, которая меня донимала. Взял книгу, прочел все, что мне нужно было, а там как-то нечаянно стал переворачивать листы и просматривать главы о других болезнях. Не помню, какая подвернулась мне сначала, — какой-то ужасный, убийственный недуг, — но только не успел я прочесть до половины список симптомов-предвестников болезни, как уже почувствовал, что заражен ею.

С минуту я сидел, оцепенев от ужаса, а затем, не то машинально, не то с горя, снова стал перелистывать книгу. Встретил тифозную горячку, пробежал симптомы и убедился, что у меня тифозная горячка, что я захватил ее уже несколько месяцев тому назад, но до сих пор не замечал; далее наткнулся на пляску св. Витта и, как и следовало ожидать, убедился, что у меня и пляска св. Витта. Тут я не на шутку заинтересовался своим состоянием, решил исследовать его досконально и принялся за чтение в алфавитном порядке, начиная с артрита, причём уверился, что он у меня есть и что острый период начнется послезавтра. Брайтову болезнь я нашел у себя в измененной форме, так что, по-видимому, мог рассчитывать прожить с ней многие годы. Холера оказалась у меня с тяжкими осложнениями, а с дифтеритом я, кажется, родился. Я добросовестно проштудировал весь алфавит, и единственная болезнь, которой у меня не оказалось, была бледная немочь.

В первую минуту я был неприятно поражен такой опрометчивостью. Почему я не заболел бледной немочью? Откуда это непростительное упущение? Потом, однако, менее алчные чувства взяли перевес. Я вспомнил, что у меня оказались все остальные болезни, известные в фармакологии, и решил, что не буду таким себялюбивым и обойдусь уж как-нибудь без бледной немочи. Подагра в своей злейшей форме явилась у меня без моего ведома, а чахоткой я, кажется, страдал с детства. После чахотки не было никаких болезней, и я решил, что дальше мне нечего читать.

Я сел и задумался. Я думал, какой интересный случай я представляю с медицинской точки зрения, и каким был бы я приобретением для медицинской академии. Студентам не нужно было бы „таскаться по госпиталям“, если бы я был к их услугам. Я сам представлял целый госпиталь. Стоило бы поухаживать за мной, а там получай дипломы.

Затем я задал себе вопрос, сколько же мне остается жить? Я попытался произвести диагноз над самим собою. Пощупал пульс. Сначала вовсе не мог найти пульса. Потом он как-то сразу явился. Я достал часы и сосчитал. Пульс оказался 147 в минуту. Потом я попытался отыскать сердце. Но не мог найти своего сердца. Оно совсем перестало биться. Впоследствии я пришел к убеждению, что оно все время оставалось на месте и все время билось, но ручаться за это не могу. Я ощупал себя спереди, начиная с того, что я называю своей талией, до головы; освидетельствовал оба бока, пошарил и по спине, но ничего не нашел и не почувствовал. Тогда я попытался осмотреть свой язык. Я высунул его как мог дальше, зажмурил один глаз, а другим попытался осмотреть. Но увидал только кончик и более чем когда-либо убедился после этого осмотра, что у меня скарлатина.

Я вошел в библиотеку веселым, здоровым парнем. Я выбрался из неё жалкой развалиной.

Я отправился к моему врачу. Это мой старый однокашник, и когда мне кажется, что я болен, он щупает мой пульс, смотрит язык, разговаривает со мной о погоде, и все это даром. Теперешнее мое посещение должно было вознаградить его. „Для доктора, — думалось мне, — всего важнее практика. Пусть же он займется мною. Я доставлю ему больше практики, чем семьсот обыкновенных, дюжинных пациентов, страдающих одним-двумя недугами“. Итак, я отправился к нему и застал его дома.

— Ну-с, что у вас такое? — спросил он.

— Дорогой мой, — отвечал я, — не стану отнимать у вас времени, перечисляя, что такое у меня. Жизнь коротка, и вы можете умереть, прежде чем я успею кончить. Но я вам скажу, чего у меня нет. У меня нет бледной немочи. Почему, — ей Богу, не знаю, но факт тот, что у меня её неть. Зато все остальное у меня есть.

И я рассказал ему, каким образом пришел к этому открытию.

Тогда он раздел меня, осмотрел, схватил мою руку выше кисти, потом стукнул меня в грудь, когда я вовсе не ожидал этого — совершенно неблагородный поступок, на мой взгляд, — потом ткнул меня головой. Затем уселся за стол, написаль рецепть, сложил его, отдал мне, а я положил его в карман и ушел.

Я не стал читать рецепт. Я отправился в ближайшую аптеку и отдал его аптекарю. Тот прочел и возвратил его мне, сказав, что ему нечего с ним делать.

— Да ведь вы аптекарь? — спросил я.

— Да, я аптекарь, — отвечал он. — Если бы у меня была бакалейная лавка и ресторан, я был бы рад услужить вам; но я, к сожалению, только аптекарь.

Я прочел рецепт. Вот его содержание:

1 порция бифштекса,

1 пинта горького пива

Каждые 6 часов.

Прогулка в десять миль по утрам.

Ложиться в постель ровно в 11 ч. каждую ночь.

Кроме того, не набивайте себе голову вещами, которых вы не понимаете.

Я последовал этим предписаниям, и с очень хорошим результатом — по крайней мере для меня, так как до сих пор остался в живых.

В настоящем случае, возвращаясь к расстройству печени, я нашел в себе все признаки этой болезни, и прежде всего важнейший: „общую неохоту к какому бы то ни было труду“.

Сколько я выстрадал из-за этого симптома, и пересказать нет сил. С самых юных лет я мучился этим недугом. В детстве он не оставлял меня ни на один день. Тогда еще не понимали, что это — болезнь. В то время медицинская наука еще далеко не достигла такой степени совершенства, как ныне, и мой недуг приписывали лености.

— Ступай, ступай за работу, ленивый чертенок, — говорили мне, без сомнения, потому, что не знали о моей болезни.

Вместо пилюль я получал головомойки. И, странное дело, они нередко помогали мне. Да, в то время хорошая головомойка производила лучшее действие на мою печень и заставляла меня быстрее и прилежнее приниматься за работу, чем ныне целая коробка пилюль.

Впрочем, ведь это вещь известная: простые, старомодные лекарства нередко оказываются действительнее всевозможных дорогих препаратов.

Мы просидели с полчаса, рассказывая друг другу о наших болезнях. Я объяснил Джорджу и Вильяму Гаррису, как я себя чувствую по утрам, когда встаю с постели, Вильям Гаррис сообщил нам, как он чувствует себя по вечерам, когда ложится в постель; а Джордж встал на коврик у камина и дал нам выразительное и сильное мимическое представление, показав, как он чувствует себя по ночам.

Джордж воображает, будто он болен; только, знаете ли, этого никогда не было в действительности.

Тут мистрисс Поппетс постучалась к нам и спросила, будем ли мы ужинать. Мы грустно улыбнулись друг другу и решили, что нам, пожалуй, будет полезно проглотить кусочек-другой. Гаррис заметил, что небольшое количество пищи в желудке часто хорошо действует при болезни, и мистрисс Поппетс принесла ужин; мы уселись за стол и принялись за котлетки с луковым соусом и за пирог с ревенным вареньем.

Вероятно, я был очень слаб, потому что спустя полчаса или около того уже вовсе не хотел есть — вещь необычайная для меня — и отказался от сыра.

Исполнив этот долг, мы снова налили стаканы, закурили трубки и вернулись к обсуждению вопроса о нашем здоровье. Чем, собственно, мы страдали, никто из нас не мог определить вполне точно; но единодушное заключение было таково, что наши недуги, каковы бы они ни были, — результат переутомления.

— Отдых, вот что нам нужно, — сказал Гаррис.

— Отдых и перемена, — сказал Джордж. — Крайнее напряжение мозга произвело общее угнетающее действие на нашу нервную систему. Новые впечатления, отсутствие необходимости мыслить восстановят наше умственное равновесие.

У Джорджа есть двоюродный брат, студент-медик, так что он обладает, так сказать, семейно-врачебной манерой излагать вещи.

Я согласился с Джоржем и заметил, что нам следует поискать какой-нибудь захолустный, старосветский уголок, вдали от буйной толпы, и провести недельку среди мирных полей; какой-нибудь забытый миром закоулок, сонное царство, в стороне от шумного света; какое-нибудь уютное гнездышко на утесах Темзы, где лишь слабо отдаются бурные волны XIX века.

Гаррис сказал, что, по его мнению, это чепуха. Он прибавил, что знает именно такой уголок, где ложатся в постель в восемь часов и где нельзя достать газеты ни даром, ни за деньги.

— Нет, — прибавил он, — если вы хотите отдохнуть и развлечься, то нет ничего лучше поездки по морю.

Но я горячо восстал против поездки по морю. Поездка по морю хороша, когда длится два месяца, а ехать на одну неделю — только огорчение.

Вы отправляетесь в понедельник, намереваясь весело провести время. Вы посылаете последнее прости публике, остающейся на берегу, закуриваете длиннейшую из ваших трубок и принимаетесь разгуливать по палубе, точно вы одновременно капитан Кук, сэр Френсис Дрэк и Христофор Колумб. Во вторник вы жалеете, что поехали. В среду, четверг и пятницу вы рады умереть. В субботу вы уже в силах проглотить стакан чаю, сидеть на палубе и отвечать слабой ласковой улыбкой сострадательным людям, которые спрашивают вас, как вы себя чувствуете. В воскресенье вы начинаете уже ходить и принимать твердую пищу. И только в понедельник, стоя с чемоданом и зонтиком на шкафуте и готовясь выйти на пристань, вы начинаете наслаждаться поездкой.

Мой зять предпринял однажды небольшую поездку по морю для поправления здоровья. Он купил обратный билет от Лондона до Ливерпуля, и по приезде в Ливерпуль единственной его заботой было продать обратный билет.

Он предлагал его по всему городу с огромной уступкой и, наконец, продал случайно за восемнадцать пенсов желчному молодому человеку, которому доктора предписали поездку на морской берег и физические упражнения.

— Морского берега, — сказал мой зять, нежно всовывая ему в руку билет, — вам хватит на всю жизнь, а физических упражнений у вас будет на корабле больше, чем если бы вы вздумали кувыркаться на суше.

Сам он, мой зять, вернулся домой по железной дороге. Он говорит, что Северо-Западная железная дорога достаточно здорова для него.

Другой мой знакомый тоже отправился на неделю в море, и перед самым отъездом буфетчик спросил у него, намерен ли он платить за каждое блюдо отдельно или заплатит разом за неделю вперед.

Буфетчик рекомендовал последний способ, как более дешевый. Он сказал, что возьмет за неделю два фунта пять шиллингов. На завтрак будет рыба и жареное мясо. Поздний завтрак подается в час и состоит из четырех блюд. Обед в шесть часов: суп, рыба, entrée, мясо, цыплята, салат, варенье, сыр и дессерт. В десять часов мясо на ужин.

Мой друг подумал, что выгоднее будет заплатить два фунта пять шиллингов (он хороший едок), и так и поступил.

К позднему завтраку они были за Ширнессом. Он не чувствовал такого аппетита, как ожидал, и съел только кусочек вареного мяса и земляники со сливками. Он много размышлял после завтрака: иногда ему казалось, что он целые недели питался вареным мясом, иногда, что целые годы сидел на землянике со сливками.

по-видимому, ни мясо, ни земляника не чувствовали себя хорошо в его желудке, — оба казались недовольными.

В шесть часов ему сказали, что обед подан. Это известие вовсе не возбудило в нем восторга, но, вспомнив, что надо же выручать свои два фунта пять шиллингов, он встал и, придерживаясь за канаты и все, что попадалось под руку, спустился в каюту. Приятный запах лука и поджаренного окорока, рыбы и зелени встретил его там, и буфетчик подошел к нему с масляной улыбкой н спросил:

— Чем могу служить вамт, сэр?

— Уведите меня отсюда, — ответил он слабым голосом.

И его подхватили под-руки, вывели на палубу, и оставили там на произвол судьбы.

В течение четырех следующих дней он вел аскетический образ жизни, питаясь капитанскими галетками и содовой водой; но к субботе уже настолько поправился, что мог выпить стакан слабого чая с черствой булкой, а в понедельник чуть не объелся куриным супом. Во вторник он оставил корабль и, уходя с пристани, бросал на него тоскливые взоры.

„Уходит, — думал он, — уходит и увозит с собой на два фунта пять шиллингов пищи, которая принадлежит мне и которой я не воспользовался“.

Он говорил потом, что если бы ему дали еще денек, он вернул бы свои два фунта пять шиллингов.

Итак, я высказался против поездки по морю. Я не о себе хлопотал, мне ведь все равно, но я боялся за Джорджа. Джордж отвечал, что ему все равно, и он не прочь от поездки, во советует Гаррису и мне отказаться от неё, так как уверен, что мы заболеем. Гаррис сказал, что не может понять, как это люди ухитряются болеть на море — по его мнению, они просто притворяются, воображая, что это очень интересно, — и прибавил, что несколько раз старался заболеть, но никогда не мог.

При этом он рассказал нам о своем переезде через Ламанш в бурную погоду, когда все пассажиры попрятались по каютам, и только он да капитан остались на палубе как ни в чем не бывало. Иногда как ни в чем не бывало оказывались он да младший помощник; вообще таких было двое: он и еще кто-нибудь. Когда же не бывало никого другого, то оставался он один.

Странное дело, никто никогда не страдает морской болезнью на суше. На море вы встречаете тысячи больных, хоть пруд пруди ими, но я ни разу не встречал на суше человека, который бы знал, что такое морская болезнь. Куда деваются легионы плохих моряков, которыми кишит каждое судно, когда они выходят на берег, — неразрешимая загадка.

Впрочем, если большинство людей походят на парня, которого я встретил однажды на ярмутском пароходе, то я, пожалуй, могу разрешить эту кажущуюся загадку. Не помню, где это было, но он лежал, высунувшись из пушечного люка, в самой опасной позе. Я подошел к нему и попытался спасти его.

— Эй, отодвиньтесь подальше, — сказал я, дергая его за плечо. — Вы свалитесь за борт.

— О, туда мне и дорога! — отвечал он, и я оставил его в покое.

Три недели спустя я встретил его в Батском отеле. Он рассказывал о своих путешествиях и в самых восторженных выражениях говорил о своей любви к морю.

— Хороший моряк! — повторил он в ответ на завистливое замечание какого-то милого молодого человека. — Нет, признаюсь, я однажды чувствовал себя плохо. Это было за мысом Горном. На другой день корабль пошел ко дну.

Тут вмешался я.

— Кажется, вам было немножко не по себе на ярмутском пароходе, когда вы еще хотели вывалиться за борт.

— На ярмутском пароходе? — повторил он с очевидным смущением.

— Ну, да; в пятницу, три недели тому назад.

— А, да, да, — отвечал он, оживляясь, — теперь припоминаю. У меня страшно болела голова. Это все от пикулей. В первый раз в жизни мне пришлось есть такие скверные пикули на порядочном пароходе. Вы их пробовали?

Я лично открыл прекрасное средство против морской болезни. Нужно раскачиваться в такт с кораблем. Нужно стать посреди палубы, и если корабль качает, наклоняться в противоположном направлении: таким образом вы постоянно сохраняете вертикальное положение. Когда нос корабля поднимается, вы наклоняетесь вперед, пока не ткнетесь носом о палубу; когда же поднимается корма, — опрокидываетесь на спину. Это годится на час, на два, но нет возможности раскачиваться таким образом целую неделю.

— Предпримем поездку по реке, — предложил Джордж.

Он прибавил, что в этой поездке мы найдем свежий воздух, физическое упражнение и покой; что постоянная перемена пейзажа будет развлекать нас, а работа с веслами благотворно повлияет на наш аппетит и сон.

Гаррис посоветовал Джорджу не предпринимать ничего такого, что могло бы заставить его спать больше, чем он спит в обыкновенное время: это было бы опасно. Он добавил, что не совсем понимает, каким образом Джордж ухитрится спать больше, чем теперь, если принять в рассчет, что в сутках всего двадцать четыре часа, — все равно зимою или летом. Если же ему это удастся, то он будет то же, что мертвый, — и таким образом избавится от издержек на стол и квартиру.

Впрочем, Гаррис заметил, что поездка по реке вполне по его вкусу; мне она тоже нравилась, и мы оба одобрили идею Джорджа таким тоном, словно нас удивляло, что Джордж может придумать что-нибудь разумное.

Единственный, кому этот проект не понравился, был Монморанси. Монморанси терпеть не может рек.

— Для вас это хорошо, братцы, — рассуждает он, — вы это любите, но я не люблю. Мне там нечего делать. К природе я равнодушен; я не курю. Если я увижу крысу, вы не остановитесь, а если я засну, вы будете себе плыть дальше и вывернете меня из лодки. Нет, если желаете знать мое мнение, так по-моему, это чистейшая чепуха.

Как бы то ни было, нас было трое против одного, и поездка была решена.