Глава XVII

День стирки. — Рыба и рыбаки. — Способ ужения. — Совестливый удильщик. — История с форелью.

Мы провели в Стретли два дня и попытались выстирать свое платье. Мы попытались сделать это сами, в реке, под руководством Джорджа, и потерпели неудачу. В сущности, больше чем неудачу, потому что после стирки мы выглядели хуже, чем до неё. Правда, наше платье до стирки было очень, очень грязно, но все-таки сносно: после же стирки — река между Ридингом и Генли оказалась гораздо чище, чем до того. Мы собрали и впитали в свои платья всю грязь, находившуюся в воде между Ридингом и Генли.

Прачка в Стретли заявила, что считает себя в праве потребовать с нас тройную плату.

Мы заплатили эту контрибуцию, не поморщившись.

Окрестности Горинга и Стретля — центр рыбной ловли. Для рыбака тут раздолье. Река изобилует щуками, язями, плотвой, окунями и угрями; и вы можете сидеть на берегу и удить их целый день.

Некоторые так и делают. Но им никогда не удается поймать что-нибудь. Вообще, я не знаю человека, которому бы удалось выудить в Темзе что-нибудь, кроме пискарей и дохлых кошек. Но это, конечно, имеет мало общего с рыболовствомь! Путеводитель рыболова ничего не говорит о поимке рыбы. В нем сказано только, что здесь „хорошее место для уженья“, и все, что я знаю об этой местности, заставляет меня подтвердить эти слова.

Вряд ли во всем свете найдется местечко, где бы вы встретили больше рыбаков и могли бы удить столько времени. Иные приезжают поудить на денек, другие на месяц, вы можете проудить хоть целый год, результат получится одинаковый.

„Спутник рыболова по Темзе“ говорит: „там попадаются также маленькие щуки и окуни“. Но это ошибка. Может быть, там и водятся шуки и окуни. Я даже наверное знаю, что водятся. Действительно, вы можете видеть их целыми стаями, гуляя вдоль реки: они подплывают к берегу, высовываются до половины из воды, разевая рот, и ловят хлебные крошки. Но сказать, что они „попадаются“ на удочку, на червяка, — нет, этого от них не дождешься!

Я лично плохой рыболов. Одно время я усердно занимался этим делом, и достиг, как мне казалось, хороших результатов; но знатоки уверяли, что я никогда не сделаюсь настоящим рыболовом, и советовали мне бросить это занятие. Они уверяли, что я ловко забрасываю удочку, что у меня есть способность к уженью и совершенно достаточно природной склонности к безделью. Тем не менее, я не могу сделаться рыболовом. Для этого у меня не хватает воображения.

По их словам, я могу быть сносным поэтом или репортером или чем-нибудь в этом роде, но для того, чтобы удить рыбу на Темзе, нужно более игривое воображение, более пылкая фантазия.

Некоторые думают, что для хорошего рыболова достаточно простой способности лгать, не запинаясь и не краснея; но это ошибка. Простое вранье не годится; к нему способен самый зеленый новичок. Нужно изобретать подробности, прикрашивать рассказ правдоподобными деталями, придавать ему характер строгой — почти до педантизма — правдивости: вот в чем искусство опытного рыболова.

Всякий может сказать: „О, вчера вечером я поймал пятнадцать дюжин окуней“, или: „В последний раз я выудил плотицу в 18 фунтов весом и в три фута длиною от головы до хвоста“.

Но это слишком элементарно; тут нет искусства, мастерства, которые требуются для такого дела. Тут видна смелость, и только.

Нет; опытный рыболов презирает такую ложь. Его метод сам по себе требует долгого изучения.

Он входит в зал, не снимая шляпы, усаживается на самом удобном стуле, закуривает трубку и некоторое время курит молча. Он предоставляет молодым людям болтать и хвастаться, а затем, пользуясь минутной паузой, вынимает трубку изо рта и замечает, выбивая пепел о каминную решетку:

— В четверг вечером был со мной такой случай, что и рассказывать охоты нет.

— О, почему же? — спрашивают его.

— Да потому, что вряд ли кто поверит, — спокойно отвечает старый рыбак, без малейшего оттенка горечи в голосе; набивает трубку и приказывает хозяину подать шотландского пива.

Наступает молчание, никто не уверен в себе настолько, чтобы противоречить старому джентльмену. Между тем он продолжает.

— Да, — говорит он задумчиво, — я бы и сам не поверил, если бы кто-нибудь рассказал мне такую историю, а между тем это факт. Я удил целый день и не поймал буквально ничего, кроме нескольких дюжин плотиц и десятков двух щук я хотел уж оставить это место, как вдруг что-то сильно дернуло за лесу. Я подумал, опять какая-нибудь мелюзга, хотел вытащить удочку, и едва-едва удержал ее. Битых полчаса, — полчаса, сэр, я провозился с этой рыбой и каждую минуту ждал, что вот—вот леса лопнет. Наконец, вытащил — кого бы вы думали? Осетра… пудового осетра… вытащил на удочке, сэр! Удивляетесь? Да, тут есть чему дивиться… Еще кружку, хозяин.

Затем он рассказывает об изумлении всех, видевших его удачу, и о том, что сказала его жена, когда он вернулся домой, и о том, что заметил по этому поводу Джо Биггльс.

Я спросил однажды у хозяина гостиницы, неужели не оскорбляют его слух рассказы старых рыболовов, и он отвечал, мне:

— О, нет, теперь нет, сэр! В первое время я конфузился, но теперь мы, то есть я и моя хозяйка, слушаем их по целым дням совершенно равнодушно. Привычка, сэр, привычка!

Я знал одного молодого человека, очень добросовестного малого, который, занявшись уженьем, решил привирать не более как на 25%.

— Если я поймаю сорок штук, — объяснял он, — я буду говорить, что поймал пятьдесят, и так далее. Но больше этого я не стану лгать: нехорошо!

Но двадцать пять процентов лжи оказались недостаточными. Он не мог ничего с ними поделать. Наибольший улов в течение дня, который достался однажды на его долю, составлял три штуки; а ведь не можете же вы прибавит 25% на три, по крайней мере, когда речь идет о рыбах.

Итак, он увеличил проценты лганья до 33½%, но и это оказалось неудобным, когда улов состоял из одной или двух рыбин. Итак, чтобы упростить дело, он решил удвоивать число.

Он выдерживал характер в течение двух месяцев, но, наконец, не выдержал. Никто не верил ему, когда он говорил, что только удвоил число, а в то же время его скромность ставила его в невыгодное положение сравнительно с другими удильщиками. Когда ему случалось поймать три маленькие рыбки и рассказывать затем, что изловил полдюжины, ему просто обидно было слушать другого рыбака, поймавшего всего-на-всего одну штуку, но сделавшего из неё две дюжины.

Тогда, во здравом обсуждении, он дал себе слово, — и свято исполнял его с тех пор — считать каждую рыбу за десяток и начинать всегда с десятка. Например, не поймав ни одной рыбы, он говорил, что поймал десять штук: при такой системе вы никогда не можете поймать менее десятка, это её основа. Поймав две рыбки, он говорил, что поймал тридцать; три — сорок и т. д.

Система, как видите, очень практичная и простая; позднее были толки о том, чтобы ввести ее в общее употребление среди удильщиков. Года два тому назад комитет ассоциации удильщиков на Темзе рекомендовал ее своим сочленам, но некоторые из старых членов воспротивились этому. Они находили, что основное число нужно удвоить и каждую рыбу считать за два десятка.

Если вам случится быть на реке и не жаль будет потратить даром вечер, зайдите в маленькую деревенскую гостиницу и сядьте в общей комнате. Вы, наверно, встретите там двух-трех опытных рыбаков, которые в полчаса расскажут достаточно рыболовных историй, чтобы испортить вам пищеварение на месяц.

Джордж и я (я не знаю, что сделалось с Гаррисом; он пошел постричься, потом вернулся и ровно сорок минут чистил себе сапоги; с тех пор мы его не видали)… Джордж и я да собака отправились в Валлингфорд, а по возвращении зашли в прибрежную гостиницу, ради отдыха и всего прочего.

Тут мы застали, какого-то пожилого субъекта с длинной глиняной трубкой во рту, и естественно разговорились.

Он сообщил нам, что сегодня прекрасная погода, а мы сказали ему, что вчера была прекрасная погода, а затем мы общим хором выразили надежду, что завтра будет прекрасная погода. Джордж прибавил, что урожай, по-видимому, будет отличный.

После этого выяснилось, что мы приезжие и уезжаем завтра утром.

Затем наступила пауза, в течение которой наши взоры блуждали по комнате. Наконец, они остановились на запыленной стеклянной витрине, стоявшей высоко над камином. В витрине заключалась форель. Это рыбина крайне зантересовала меня; я не видал никогда такой странной форели. С первого взгляда я принял ее за треску.

— Что, — сказал пожилой джентльмен, следя за направлением моего взгляда, — какова штучка, а?

— Необычайная, — пробормотал я, а Джордж спросил, сколько она весила.

— Восемнадцать с половиной фунтов, — сказал наш приятель, вставая и снимая со стены пальто. — Да, — продолжал он, — я поймал ее шестнадцать лет тому назад. Поймал под мостом на пискаря. Мне сказали, что ее видели в реке, и я объявил, что изловлю ее, и изловил. Вряд ли вам часто случалось видеть такую рыбку! Покойной ночи, джентльмены, покойной ночи!

С этими словами он ушел, а мы остались.

После этого мы не могли отвести глаз от рыбы. Действительно, рыбина была громадная. Мы еще смотрели на нее, когда в комнату вошел какой-то носильщик, с кружкой пива в руках, и тоже взглянул на рыбу.

— Крупная штучка, — сказал Джордж, обращаясь к нему.

— Ваша правда, сэр, — отвечал носильщик и прибавил, опорожнив кружку, — может быть, вы были здесь, сэр, когда эта рыба была поймана?

— Нет, — отвечали мы, — мы приезжие.

— А, — сказал он, — тогда, конечно, вы не могли этого видеть. Я поймал ее пять лет тому назад.

— О, так это вы поймали ее? — заметил я.

— Да, сэр, — отвечал этот остроумный малый. — Поймал однажды в пятницу, у самых шлюзов, и, что всего замечательнее, поймал на муху. Я ловил щук, совсем не рассчитывал на форель, и это чудовище чуть не утащило меня в воду. В ней оказалось двадцать шесть фунтов весу. Покойной ночи, джентльмены, покойной ночи!

Пять минут спустя явился третий посетитель и рассказал нам, как он поймал эту рыбину рано утром, на уклейку; а затем явился тупоумный на вид и надутый джентльмен средних лет и уселся у окна.

Сначала мы все молчали, но, наконец, Джордж обратился к нему и сказал:

— Прошу извинить, надеюсь, вы не взыщите, если мы, приезжие, попросим рассказать нам, как вы поймали эту форель.

— Кто вам сказал, что я поймал эту форель? — возразил он с удивлением.

Мы отвечали, что никто нам не говорил этого, но нам почему-то показалось, что поймал именно он.

— Да, это замечательно, в высшей степени замечательно, — отвечал тупоумного вида незнакомец — представьте, ведь вы угадали. Да, я поймал ее. Но как вы могли догадаться? Это замечательно.

Затем он рассказал нам, как ему пришлось полчаса возиться с этой рыбиной и как она сломала его удочку. Он тщательно взвесил ее, оказалось — тридцать четыре фунта.

Ушел и он, и к нам явился хозяин. Мы пересказали ему все эти истории о поимке форели, и он от души, хохотал.

— Так Джим Бэтс, Джо Муггльс, мистер Джонс и старикашка Билли Маундерс поймали эту рыбу! Ха, ха, ха… вот чудесная выдумка! — говорил старый добряк, заливаясь смехом. — Так бы они и отдали ее „мне“, в „мою“ гостиную, если бы изловили! Ха, ха, ха!

Затем он рассказал нам, как было дело. В действительности, он поймал ее сам много лет тому назад, когда был еще мальчишкой. Поймал безь всяких ухищрений, просто благодаря необычайному счастью, которое всегда выпадает на долю школьников, когда им случится удрать из школы, чтобы половить рыбы на шнурок, привязанный к палке.

Когда он принес домой эту рыбину, она избавила его от наказания за отлучку, и даже учитель сказал, что эта штука стоит тройного правила.

В эту минуту хозяина зачем-то вызвали, и мы с Джорджем снова уставились на рыбу.

Поистине это была удивительная форель. Чем больше мы вглядывались в нее, тем сильнее она поражала нас.

Наконец, Джордж вскарабкался на спинку стула, чтобы рассмотреть ее поближе.

Стул выскользнул из-под его ног, Джордж инстинктивно ухватился за витрину, она грохнулась на пол, а Джордж вместе со стулом на нее.

— Надеюсь, вы не повредили рыбы! — воскликнул я, подбегая к нему.

— Надеюсь, что нет, — отвечал Джордж, вставая.

Но он повредил ее. Форель разлетелась на тысячу кусков, — я говорю на тысячу, но может быть и на девятьсот. Я не считал их.

Нам казалось крайне странным и необычайным, что набитая форель разлетелась на куски.

Оно и было бы странно и необычайно, если бы эта форель действительно была набитая, но этого-то и не было.

Форель была гипсовая!