Глава XIV

Варгрэв. — Восковые фигуры. — Соннинг. — Рагу по ирландски. — Битва Монморанси с чайником. — Музыкальные упражнения Джорджа. — Его разочарования. — Затруднения, предстоящие любителю музыки. — Игра на волынке. — Гаррис чувствует себя скверно после ужина. — Джордж и я уходим гулять. Возвращаемся мокрые и голодные. — Странное поведение Гарриса. — Замечательная история о Гаррисе и лебедях. — Беспокойная ночь для Гарриса.

После завтрака подул попутный ветер, и мы очень комфортабельно плыли до Варгрэва и Скинлэка.

Облитый багрянцем угасающего дня, Варгрэв, приютившийся у изгиба реки, очень живописен и надолго остается в памяти.

„Георгий, убивающий дракона“ в Варгрэве заслуживает внимания. Он изображен в двух видах Лесли и Годгсоном. Лесли нарисовал битву, Годгсон „После битвы“: Георгий, укокошив змея, прохлаждается кружкой пива.

Дэй, автор „Сандфорда и Мертона“, жил, и что еще более придает интерес этому местечку, был убит в Варгрэве. В церкви есть памятник м-сс Саре Гилль, которая завещала один фунт стерлингов ежегодно для выдачи двум мальчикам и двум девочкам, которые никогда не нарушили долга повиновения родителям; никогда не были уличены в произнесении нехороших слов, во лжи, в разбивании стекол. И все это из-за пяти шиллингов в год. Стоит хлопотать!

В городе ходит слух, что несколько лет тому назад нашелся мальчик, который никогда не нарушал ни одного из этих требований, или по крайней мере, его ни разу не могли уличить в этом, что, собственно, и требуется, и таким образом он удостоился награды. Потом его выставляли под стеклом в Тоун-Галле в течение трех недель.

Что потом сделалось с этими деньгами — никто не знает. Говорят, будто они всегда наготове для ближайшей выставки восковых фигур.

Скиплэк очень милая деревушка, только её не видно с реки. Теннисон венчался в скиплэкской церкви.

Далее к Соннингу река извивается между многочисленными островками и имеет очень спокойный и пустынный вид. На берегах почти не видно народа.

Эта часть реки особенно напоена воспоминаниями о минувших днях, об исчезнувших вещах, о событиях, которые могли бы совершиться, но не совершились.

Мы пристали к берегу у Соннинга и отправились погулять. Это — самая нарядная деревушка на Темзе. Она больше похожа на дачу, чем любое шале. Каждый домик обвит розами, напоявшими воздух благоуханием. Если вам случится быть в Соннинге, сходите в „Булль“, что за церковью. Это типичная старинная гостиница, с низенькими комнатами, решетчатыми окнами, опасными лестницами, длинными коридорами и зеленой квадратной лужайкой перед подъездом, на которой по вечерам собираются старички и рассаживаются на скамейках под деревьями выпить кружку пива и потолковать о деревенских новостях.

Мы бродили около Соннинга более часа, а затем, так как было слишком поздно плыть в Ридинг, решили пристать к какому-нибудь из скиплэкских островов и провести там ночь.

Джордж предложил приготовить хороший, плотный ужин, так как времени у нас было достаточно. Он заявил, что намерен показать нам, как нужно стряпать на реке, и намекнул, что с помощью картофеля, овощей, остатков холодного мяса и всякой другой дряни можно соорудить великолепнейшее рагу по-ирландски.

Эта мысль показалась нам восхитительной. Джордж набрал хворосту и зажег костер, а мы с Гаррисом взялись чистить картофель. Я никогда не думал, что чистка картофеля — такое трудное дело. На деле оказалось, что это самая кропотливая работа, какую только мне случалось делать. Мы принялись за нее с веселым духом, почти что резвясь, но наше легкомысленное веселье исчезло, прежде чем была очищена первая картофелина. Чем больше мы чистили, тем меньше оставалось материала для чистки, случалось, что после того, как кожура была снята, у нас оставался в руках почти микроскопический кусочек картофеля. Джордж подошел и увидел картофелины величиной с горошину.

— О, это совсем не годится, — сказал он. — Вы срезаете слишком много. Нужно только соскабливать кожуру.

Мы стали скоблить, но это оказалось еще труднее. У этих картофелин столько неровностей, бугров, ямочек. Мы работали двадцать пять минут самым усердным образом и очистили всего четыре картофелины. Тогда мы наотрез отказались продолжать работу.

Не знаю работы, которая бы подвергла бо̀льшему испытанию терпение молодых людей.

Мы возились с картофелем до седьмого пота и очистили всего четыре штуки. Вот результат, которого можно достигнуть путем экономии и усердия.

Джордж сказал, что рагу по-ирландски нельзя приготовить из четырех картофелин; тогда мы вымыли еще с полдюжины и положили их в кастрюлю в мундирах. Мы прибавили туда капусты и стручков. Джордж перемешал все это и объявил, что теперь можно класть остальное; тогда мы выворотили корзины, перерыли все, что в них было, и все остатки и объедки свалили туда же, в рагу. Был тут кусок пирога со свининой, ломоть говядины — все это мы отправили в кострюлю. Джордж отыскал жестянку с остатками лососины и опорожнил ее туда же.

Он заметил, что в этом-то и заключается достоинство ирландского рагу: вы можете валить в него всякую дрянь. Мне попались под руку два раздавленных яйца, я и их сунул в кострюлю. Джордж одобрил меня, заметив, что они пойдут на подливку.

Не помню, какие еще ингредиенты вошли в это блюдо; помню только, что Монморанси, наблюдавший за нашими хлопотами с достойным и задумчивым видом, внезапно исчез и пять минут спустя явился с дохлой водяной крысой в зубах, которую и предоставил в наше распоряжение, — не знаю уж, серьезно или в насмешку.

Мы стали обсуждать вопрос, годится крыса для ирландского рагу или нет. Гаррис находил, что она будет очень кстати в смеси со всем остальным; но Джордж ссылался на отсутствие прецедента. Он никогда не слышал, что водяные крысы входят в состав ирландского рагу, и находил, что нам не стоит испытывать это нововведение.

Гаррис сказал:

— Если вы не будете делать опытов, то как же оцените достоинство новых изобретений? Кому же, как не нам, работать для прогресса? Вспомните о том, кто впервые испытал немецкие сосиски?

Ирландское рагу удалось как нельзя лучше. Не помню блюда, которое бы доставляло мне такое удовольствие. Было в нем нечто едкое и пикантное. Вкус утомляется старыми привычными блюдами, а тут к нашим услугам было блюдо, совершенно особенного, ни на что непохожего вкуса.

Сверх того, оно оказалось очень питательным. В нем было много всякого добра, как заметил Гаррис. Горох и картофель могли бы быть помягче, но у нас хорошие зубы, так что все обошлось благополучно. Что касается подливки, то это была целая поэма, быть может, слишком богатая содержанием для слабого желудка, но зато питательная.

Мы завершили ужин чаем и пирожками с вишневым вареньем. Тем временем Монморанси занялся чайником и испытал большую неприятность.

В течение всей поездки чайник, видимо, возбуждал его любопытство. Он садился и смотрел на него, пока тот не закипал, и время от времени поощрял его лаем. Когда, наконец, чайник начинал шипеть и бурлить, Монморанси принимал это за вызов и однажды хотел даже вступать в битву со своим врагом, но в эту минуту кто-то из нас снял чайник и таким образом унес добычу из-под его носа.

В этот день он решился предупредить нас. Лишь только чайник начал бурлить и подпрыгивать, он встал, зарычал и направился к нему с угрожающим видом. Но чайник был хоть мал, да удал, и продолжал подпрыгивать и бурлить, как ни в чем не бывало.

— А, вот ты как! — зарычал Монморанси, оскалив зубы, — я научу тебя, как нужно относиться к почтенному, трудолюбивому псу, — длинноносая, жалкая, несчастная посудина! Я тебе задам!

С этим рычаньем он бросился на бедный маленький чайник и схватил его за крышку.

В то же мгновение отчаянный визг раздался среди вечерней тишины, и Монморанси, выскочив из лодки, трижды обежал островок с быстротою тридцати пяти миль в час, останавливаясь на мгновение и тыкаясь носом в холодный ил.

С этого вечера Монморанси стал относиться к чайнику с недоверием, страхом и ненавистью. Увидев его, он начинал лаять и пятиться, поджав хвост, а когда чайник ставили на огонь, выскакивал из лодки и дожидался на берегу, пока не кончится чаепитие.

После ужина Джордж достал балалайку и хотел поиграть; но Гаррис запротестовал, заявив, что у него болит голова и что он не в силах слушать музыку. Джордж отвечал, что хорошая музыка успокаивает нервы и может облегчить головную боль, и взял несколько аккордов собственно для примера.

Гаррис сказал, что предпочитает головную боль.

Джордж так и не выучился играть. Он встретил слишком много затруднений. В начале плавания он упражнялся в этом искусстве по вечерам. Но отзывы Гарриса могли бы обезкуражить самого решительного человека, да и Монморанси принимался выть, лишь только Джордж брался за свой инструмент.

— Ну, что ты воешь, когда я играю? — с негодованием восклицал Джордж, запуская в него сапогом.

— Ну, что вы играете, когда он воет? — возражал Гаррис, подхватывая сапог на лету. — Оставьте его в покое. Он не может не выть. У него музыкальное ухо, и ваша игра заставляет его выть.

В конце-концов Джордж решил отложить свои музыкальные упражнения до возвращения домой. Но и дома не было ему удачи. Мистрисс Поппетс всякий раз являлась к нему и говорила, что, к её великому сожалению, — сама она была бы очень рада послушать его игру — музыка может повредить леди, которая проживает в верхнем этаже и находится в интересном положении.

Тогда Джордж решил ходить по вечерам в сквер и там упражняться в игре. Но соседи пожаловались в полицию, и сторож захватил Джорджа на месте преступления, после чего его обязали подпиской не нарушать общественной тишины в течение шести месяцев.

Это совершенно обезкуражило его. По истечении шести месяцев он еще раза два-три пытался возобновить свои упражнения, но всякий раз встречал ту же холодность, тот же недостаток симпатии со стороны света и в конце концов, придя в отчаяние, продал свой инструмент по дешевой цене.

Вообще, кажется, не легкое дело обучиться игре на каком-нибудь музыкальном инструменте. Вы, может быть, думаете, что общество, ради собственной пользы, окажет всяческое содействие человеку, который желает выучиться игре. Как бы не так!

Я знал одного молодого человека, который вздумал обучаться игре на волынке, и вы представить себе не можете, какую страшную оппозицию встретил он в окружающей среде. Даже со стороны членов своего семейства не встретил он деятельной поддержки. Отец его с самого начала восстал против игры на волынке и отзывался об упражнениях сына в самых жестоких выражениях.

Мой приятель вставал рано утром и принимался за волынку, но должен был отказаться от этого по милости родной сестры. Она была религиозная особа и уверяла, будто грешно начинать день такими занятиями.

Тогда он стал играть по ночам, после того, как домашние улягутся в постель; но и это ни к чему не привело, так как доставило дому дурную славу. Запоздавшие прохожие останавливались у подъезда, прислушивались, и утром разносили по всему городу весть, что в доме мистера Джефферсона произошло нынче ночью кровавое убийство, что они сами слышали отчаянные вопли убиваемого, грубые ругательства и проклятия убийцы, за которыми следовали мольбы о пощаде и последнее хрипение жертвы.

Пришлось ему заниматься волынкой днем в кухне, при закрытых дверях и окнах; тем не менее, лучшие пассажи его музыки доносились даже до гостиной, несмотря на все предосторожности, и доводили его матушку просто-таки до слез.

Она уверяла, что эти звуки приводят ей на память покойного отца (он, бедняга, был проглочен акулой, купаясь у берегов Новой Гвинеи; но какое отношение имело это трагическое происшествие к волынке — она не могла объяснить).

Наконец, ему отвели беседку в саду, на четверть мили от дома, куда он и отправлялся со своим инструментом, когда хотел поиграть. Случалось, что какой-нибудь гость, не знавший об этом обстоятельстве, выходил в сад погулять, и внезапно его слух поражался звуками волынки. Людей мужественных они только приводили в возбужденное состояние, но более слабонервные люди доходили почти до исступления.

Надо сознаться, игра начинающего любителя на волынке имеет особенно неприятные стороны. Я сам убедился в этом, слушая моего молодого друга.

Он начинал великолепной, дикой, могучей, воинственной нотой, напоминавшей боевой крик. Но мало-по-малу она становилась все жалобнее и жалобнее и, наконец, завершалась каким-то писком и хрипением.

Нужно обладать хорошим здоровьем, что-бы играть на волынке.

Юный Джефферсон умеет играть на волынке только одну арию, но я никогда ни от кого не слыхал жалоб на однообразие его репертуара. Это как он уверяет, ария „Комибели идут, ура, ура!“, хотя отец его утверждает, что это „Голубые колокола Шотландии“. Никто, по-видимому, не знает навервяка, что это такое, но все согласны, что ария шотландская.

Гаррис был несносен после ужина, — кажется, благодаря рагу: он не привык к таким тонким блюдам, — и потому мы с Джорджем решили сходить в Генли. Гаррис сказал, что выпьет стаканчик виски и выкурит трубку, а потом устроится на ночлег. Мы должны были крикнуть ему, когда вернемся, чтобы он приехал за нами и перевез нас на островок.

— Только не вздумайте заснуть, старина, — сказали мы, уходя.

— Заснешь тут, как же, после этого рагу, — проворчал он и отчалил к островку.

Генли готовился к гонкам и был очень оживлен. Мы встретили там кучу знакомых и провели время в очень приятной компании. Было уже одиннадцать часов, когда мы отправились домой: так называли мы теперь нашу лодку.

Ночь была темная и холодная; моросил мелкий дождик. Мы шли по безмолвным, потемневшим полям, и толковали вполголоса, спрашивая други друга, туда ли мы идем; вспомнили об уютной лодке, где яркий огонек светится под плотно натянутой парусиной, о Гаррисе и Монморанси, о виски, и страстно желали поскорее быть на месте.

Нам рисовалась картина реки, одетой туманом, неясные силуэты деревьев, а под ними, точно гигантский светляк, наша милая старая лодка, теплая, уютная, веселая, а в ней мы сами, усталые и с хорошим аппетитом. Мы сидим за ужином, нарезаем холодное мясо, передаем друг другу хлеб; веселый звон ножей, смеющиеся голоса оглашают тесное пространство, вырываясь наружу сквозь входное отверстие. Мы ускоряли шаги, представляя себе все это.

Наконец, мы добрались до бечевника и очень обрадовались, так как не знали наверное, идем ли мы к реке или удаляемся от неё, а такого рода сомнения крайне неприятны для усталых людей, которые мечтают о постели.

Когда мы проходили через Шиплэк, колокол возвестил четверть двенадцатого, и Джордж спросил задумчиво:

— Вы не помните, на каком именно острове он остановился?

— Нет, — отвечал я, тоже задумываясь, — не помню. А сколько их всех?

— Только четыре, — ответил Джордж. — Хорошо, если он не спит.

— А если спит? — заметил я; но мы тотчас отказались от этой мысли.

Мы крикнули у первого острова, но ответа не было; отправились ко второму, — тот же результат.

— О, теперь я вспомнил, — сказал Джордж, — он остановился на третьем!

Окрыленные надеждой, мы устремились к третьему и закричали во всю глотку.

Нет ответа.

Дело принимало нешуточный оборот. Было уже за полночь. Гостиницы в Генли и Шиплэке битком набиты, а будить мирных обывателей и спрашивать, не сдаются ли у них комнаты в наймы, не приходилось. Джордж предложил вернуться в Генли, напасть на полисмена и таким образом переночевать в участке. Но тут явилось такого рода соображение: а что если он позовет сторожей, прогонит нас и все-таки не захочет тащить в участок? Нельзя же целую ночь колотить полисмэнов. К тому же за такую штуку придется потом отсидеть полгода под арестом.

Мы тщетно отыскивали четвертый остров. Дождь между тем усилился и, по-видимому зарядил надолго. Мы промокли до костей, озябли и раскисли. Мы уж не могли сообразить, сколько тут островов, да и есть ли вообще острова, или мы находимся за милю от того места, где нам следует находиться, — быть может, совсем в другой части реки. В ночной темноте все предметы казались такими странными и незнакомыми. Мы начинали понимать страдания мальчика с пальчика в лесу.

В ту самую минуту, когда мы начинали терять последний луч надежды… Я знаю, что именно в эту минуту случаются необычайные вещи в сказках и легендах; но что прикажете делать! Взявшись за перо, чтобы писать эту книгу, я решил сообщать правду, только правду, и намерен держаться этого правила, хотя бы мне пришлось употреблять избитые фразы.

Это случилось в ту самую минуту, когда мы начинали терять последнюю надежду, и я должен констатировать этот факт. Так вот, в ту самую минуту, когда мы начинали терять последнюю надежду, я заметил слабый, мерцающий свет между деревьями, на противоположном берегу. В первую минуту я подумал о духах: свет был такой странный, как бы сверхъестественный; но затем мгновенно сообразил, что он исходит из нашей лодки, и испустил такой оглушительный крик, что сама ночь содрогнулась на своем ложе.

С минуту мы ожидали, затаив дыхание, и вдруг — о, божественная музыка! — улышали ответный лай Монморанси. Мы принялись орать с таким усердием, чго могли бы разбудить двенадцать спящих дев, — я не знаю, впрочем, почему двенадцать дев труднее разбудить, чем одну, — и через несколько времени увидели освещенную лодку, медленно направлявшуюся к нам и услышали сонный голос Гарриса, спрашивавший, где мы.

Гаррис был в самом странномь состоянии. по-видимому, он совсем изнемог от усталости. Он подъехал к такому месту, откуда невозможно было войти в лодку, и тотчас заснул. Нам стоило не мало брани и криков разбудить его и привести в чувство: однако, в конце концов это удалось, и мы благополучно уселись в лодку.

Вид у Гарриса был самый плачевный. Казалось, с ним приключилось что-то неладное. Мы спросили его, в чем дело, и он промямлил:

— Лебеди!

Оказалось, что он наткнулся на лебединое гнездо, и вскоре после того, как мы с Джорджем ушли, вернулась самка и бросилась на него. Гаррис, однако, прогнал ее; тогда она полетела за самцом. Ему пришлось выдержать настоящую битву с двумя лебедями; однако, мужество и сила одержали верх, и он вышел из борьбы победителем.

Полчаса спустя они вернулись с восемнадцатью другими лебедями.

Начался, насколько мы могли понять из его рассказа, отчаянный бой. Лебеди хотели выбросить его и Монморанси из лодки и утопить; но он дрался, как герой, добрых четыре часа, перебил их всех, и они улетели умирать.

— Сколько, вы сказали, было лебедей? — спросил Джордж.

— Сорок два, — отвечал Гаррис сонным голосом.

— Вы только что говорили восемнадцать, — возразил Джорж.

— Вздор, — проворчал Гаррис, — я сказал двенадцать. Что вы думаете, не умею считать я?

Мы так и не могли добиться правды насчет этих двенадцати лебедей. Утром, когда мы спросили Гарриса об этом, он отвечал: „Какие лебеди?“ и уверял, что я с Джорджем видели их во сне.

Как хорошо и отрадно было нам в лодке после всех треволнений и беспокойств! Мы поужинали вплотную, — Джордж и я, — а затем стали отыскивать виски, но не нашли и признаков его. Мы спросили у Гарриса, куда он девал его, но тот, по-видимому, не понимал, что такое „виски“. Монморанси посматривал так, как будто знал кое-что, да не хотел говорить.

Я отлично спал в эту ночь, и спал бы еще лучше, если бы не Гаррис. Я смутно припоминаю, что просыпался раз десять по милости Гарриса, отыскивавшего свою одежду. И надоел же он нам с этой одеждою!

Раза два он будил Джорджа и меня, спрашивая, где его брюки. На второй раз Джордж просто остервенился.

— На какого дьявола понадобились вам брюки ночью? — спросил он с негодованием. — Ложитесь и спите, да оставьте нас в покое.

Когда я в другой раз проснулся, Гаррис разыскивал свои носки; а последним моим воспоминанием было, что Гаррис поворачивает меня на бок, спрашивая, куда девался его зонтик.