VII

Как только я показался на пороге, Рахиль встала из-за фортепиано. Я затворил за собой дверь. Мы молча глядели друг на друга чрез всю комнату. Встав с места, она, казалось, уже не могла пошевельнуться. Все прочие способности её, как телесные, так и душевные, по-видимому, сосредоточились в её взгляде.

Мне пришло в голову опасение, что я слишком внезапно вошел. Я ступил несколько шагов к ней на встречу. "Рахиль", тихо проговорил я.

Звук моего голоса возвратил ей способность двигаться и краску на лицо. Она с своей стороны, тоже приблизилась, все еще молча. Медленно, словно подчиняясь независящему от неё влиянию, ближе и ближе подходила она ко мне, а живой, темный румянец разливался у неё по щекам, и в глазах, с каждым мигом все ярче просвечивая, восстановлялось разумное выражение. Я забыл ту цель, которая привела меня к ней; забыл про ниское подозрение, тяготевшее над моим добрым именем, утратил всякое сознание прошлого, настоящего и будущего. Я ничего не видал, кроме приближения любимой женщины. Она дрожала; остановилась в нерешительности. Я не мог более сдерживать себя, принял ее в объятия, и покрыл поцелуями её лицо. Была минута, когда мне показалось, что поцелуи мои не остаются без ответа, словно и для неё также настала минута забвения. Но не успела еще эта мысль образоваться в уме моем, как первый сознательный поступок её дал мне почувствовать, что она помнит. С криком, похожим на крик ужаса, с силой, которой едвали я мог бы противиться, еслиб и хотел, она толкнула меня прочь от себя. Я прочел в глазах её беспощадный гнев, беспощадное презрение в усмешке. Она смерила меня взглядом с головы до ног, как бы оскорбившего ее незнакомого человека.

— Трус! проговорила она: — ниский, негодный, бездушный трус!

То была первые слова её. Обращаясь ко мне, она выбрала невыносимейший укор, какой только может услыхать мущина из уст женщины.

— Мне помнится время, Рахиль, сказал я, — когда вы умели более достойным образом выразить мне, что я оскорбил нас. Прошу прощения.

Некоторая доля ощущаемой мною горечи, по-видимому, сообщалась моему голосу. При первых словах моего ответа, глаза её, миг тому назад отвращенные от меня, невольно снова остановились на мне. Она отвечала, понизив голос и с какою-то упрямою сдержанностью, до сих пор мне совершенно неизвестною в ней.

— Мне, быть-может, извинительно, сказала она. — После того что вы сделали, мне кажется, ниско с вашей стороны искать во мне доступа по-сегодняшнему; только трус, кажется, решился бы произвести опыт над моею слабостью, только трус, кажется, и мог воспользоваться нечаянностью, когда я допустила расцеловать себя врасплох. Впрочем, это женский взгляд. Я должна была знать, что он не мог быть вашим взглядом. Лучше бы мне удержаться и ничего не говорить.

Извинение было невыносимее обиды. Оно унизило бы падшего из падших.

— Еслибы честь моя не была в ваших руках, сказал я, — то я сейчас-же ушел бы с тем,чтобы никогда более не видать вас. Вы говорили о чем-то мною сделанном. Что же я сделал?

— Что вы сделали! Вы это спрашиваете у меня?

— Спрашиваю.

— Я сохранила втайне ваш позор, ответила она, — и претерпела все последствия утайки. Ужели я не в праве требовать, чтобы меня избавила от оскорбления подобным вопросом? Разве в вас умерло всякое чувство благородства? Вы когда-то была джентльменом. Вы когда-то была дорога моей матери и еще дороже мне...

Голос изменил ей. Она упала в кресло, отвернулась от меня, и закрыла лицо руками.

Я переждал немного, пока мог заговорить с уверенностью. Не знаю, что я сильнее ощущал в этот, мог безмолвия — колкое ли её презрение или гордую решимость, удерживавшую меня от всякого сочувствия её скорби.

— Если вы не заговорите первая, сказал я, — и я должен это сделать. Я пришел сюда поговорить с вами об одном важном деле. Угодно ли вам оказать мне простую справедливость, выслушав то, что я скажу?

Она не шевельнулась, ничего не ответила. Я не повторил своей просьбы, я ни шагу не приблизился к её креслу. С гордостью, не уступавшею в упорстве её гордости, я рассказал ей о своем открытии на зыбучих песках и обо всем, что повело к нему. Рассказ необходимо занял несколько времени. С начала до конца, она ни разу не оглянулась на меня, и не произнесла ни слова.

Я сдерживал свой гнев. Целая будущность моя зависела, по всему вероятию, от того, чтобы не потерять самообладания в эту минуту. Настало время проверить опытом теорию мистера Броффа. В нетерпении произвесть этот опыт, я обошел кресло и стал прямо против неё.

— Я хочу предложить вам один вопрос, сказал я: — это заставляет меня снова вернуться к помянутому предмету. Показывала вам Розанна Сперман этот шлафрок? Да, — или нет?

Она задрожала всем телом и подошла близко ко мне. Глаза её пытливо глядела мне в лицо, словно стараясь прочесть в нем что-то доселе неизвестное.

— Не с ума ли вы сошли? спросила она.

Я все еще удерживался, и спокойно проговорил:

— Рахиль, ответите ли вы на мой вопрос?

Она продолжала, не обращая внимания.

— Или у вас есть какая-нибудь цель, непонятная мне? Какой-нибудь ниский страх за будущность, относительно меня? Говорят, вы стали богатым человеком по смерти отца. Не пришли ли вы вознаградить меня за утрату моего алмаза? Может-быть, у вас еще осталось на столько совести, чтобы стыдиться этого? Не в этом ли разгадка вашей претензии на невинность и басни о Розанне Сперман? Не стыд ли в основе всей этой лжи, на этот раз?

Тут я прервал ее. Я более не владел собой.

— Вы нанесли мне позорное оскорбление! горячо вырвалось у меня. — Вы подозреваете меня в краже вашего алмаза. Я имею право и хочу знать, по какой причине?

— Подозреваю вас! воскликнула она, не уступая мне в гневе: — бессовестный, я сама, своими глазами видела, как вы взяли алмаз.

Открытие, блестнувшее мне в этих словах, мгновенно ниспровергнув точку зрения, на которую так полагался мистер Брофф, поразило меня в конец. При всей моей невинности, я безмолвно стоял пред нею. В её глазах, в глазах всякого, я должен был казаться человеком, ошеломленным изобличением его вины. Она отступила пред зрелищем моего унижения, и её торжества. Внезапное безмолвие, овладевшее мной, по-видимому, пугало ее.

— Я щадила вас в то время, сказала она, — я пощадила бы вас и теперь, еслибы вы не заставили меня говорить.

Она пошла прочь, как бы собираясь выйдти из комнаты, и приостановилась в нерешимости, не дойдя до двери,

— Зачем вы пришли сюда унижаться? спросила она: — зачем вы пришли унижать и меня?

Она прошла еще несколько шагов и опять остановилась.

— Бога ради, скажите что-нибудь! воскликнула она в порыве волнения: — если в вас осталось сколько-нибудь жалости, не дайте мне так ниско упасть в своих глазах! Скажите что-нибудь и выгоните меня.

Я подошел к ней, почти не сознавая что делаю. Вероятно, у меня была смутная мысль удержать ее, пока она выскажется. С той минуты как я узнал, что уликой, обвинявшею меня в понятии Рахили, было свидетельство её собственных глаз, все — даже убеждение в своей невинности, — все спуталось у меня в голове. Я взял ее за руку; старался говорить с твердостью и дельно, но только и мог сказать:

— Рахиль, вы когда-то любили меня.

Она затрепетала и отвернулась от меня. Рука её бессильно дрожала в моей руке.

— Пустите, слабо проговорила она.

Мое прикосновение, по-видимому, оказало на нее то же действие, как звук моего голоса при входе в комнату. После того как она назвала меня трусом, после её признания, заклеймавшего меня вором, она все еще была в моей власти, пока рука её лежала в моей руке.

Я тихо вернул ее на средину комнаты и усадил рядом с собой.

— Рахиль, сказал я, — я не могу объяснить вам противоречие в том, что хочу сказать. Я могу только высказать правду, как вы ее высказали. Вы видела, собственными глазами видели как я взял алмаз. А я пред Богом, который слышит вас, объявляю вам, что теперь только убеждаюсь в том что взял его. Вы все еще сомневаетесь?

Она не обратила внимания на мои слова и не слыхала меня. "Пустите мою руку", слабо повторила она. То был единственный ответ. Голова её склонилась ко мне на плечо, а рука бессознательно сжала мою руку в то самое время, как она просила пустить ее.

Я удерживался от повторения вопроса. Но тут моя сдержанность кончилась. Возможность когда-нибудь поднять голову среди честных людей зависела от возможности заставить ее сделать полное призвание. Единственная остававшаяся мне надежда заключалась в том, что Рахиль могла пропустить что-нибудь в цепи улик, — быт-может, какую-нибудь мелочь, которая тем не менее, при тщательном исследовании, могла стать средством конечного восстановления моей невинности. Сознаюсь, что я удержал её руку. Сознаюсь, что заговорил с нею, как в былое время, со всем сочувствием и доверием, насколько мог их в себе вызвать.

— Я кое о чем попрошу вас, оказал я, — я попрошу вас рассказать мне все случавшееся с той минуты, как мы пожелали друг другу покойной ночи, и до того времени, когда вы увидали, что я взял алмаз.

Она подняла голову с моего плеча и попробовала высвободить руку.

— Ах, зачем возвращаться к этому? проговорила она: зачем вспоминать?

— Вот зачем, Рахиль. И вы, и я, оба мы жертвы какого-то чудовищного заблуждения под маской истины. Если мы вместе проследим все происшедшее в день вашего рождения, мы можем рассеять наши недоразумения.

Она снова склонила голову на мое плечо. Слезы переполняли её глаза и тихо катались по щекам.

— Ах, сказала она, — разве у меня-то не было этой надежды? Разве я не пробовала взглянуть на это так же, как вы теперь смотрите?

— Вы пробовала одни, ответил я, — вы не пробовали при моей помощи.

Эти слова, казалось, пробудили в ней некоторую долю надежды, какую я ощущал, когда произносил их. Она отвечала на мои вопросы более нежели с покорностью, напрягала свой ум, охотно открывала мне всю свою душу.

— Начнем с происшедшего после того, как мы пожелали друг другу покойвой ночи, сказал я. — Вы легли в постель? Или сидели еще?

— Легла в постель.

— Заметили вы время? Поздно было?

— Не очень. Кажется, около двенадцати часов.

— Что же, вы заснули?

— Нет. Я не могла спать в эту ночь.

— У вас была бессонница?

— Я все думала о вас.

Этот ответ почти обезсилил меня. В голосе, более чем в самых словах, было что-то хватавшее за сердце. Лишь помедлив немного, мог я продолжить:

— У вас был какой-нибудь свет в комнате? спросил я.

— Никакого, пока я не встала и не зажгла свечи.

— Много ли спустя после того, как вы легли спать?

— Кажется, с час. Около часу ночи.

— Вы вышли из спальни?

— Собиралась. Надела блузу и шла к себе в гостиную за книгой...

— Вы отворила дверь из спальни?

— Только что отворила.

— Но не пошли в гостиную?

— Нет, мне помешали.

— Что же вам помешало?

— Я увидала свет за дверью и услыхала приблажающиеся шаги.

— Вы испугались?

— Не тотчас. Я знала, что бедной матушке плохо спалось, и вспомнила, как она в тот вечер старалась убедить меня, чтоб я отдала ей алмаз на сохранение. Мне показалось тогда, что она без всякой причины беспокоится о нем; и тут я вообразила, что это она идет посмотрет легли ли я, и еще раз поговорить по мной об алмазе, если я не сплю.

— Что же вы сделали?

— Я задула свечу, чтоб она подумала будто я сплю. С своей стороны, я была тоже безразсудна и решилась хранить алмаз в избранном мною месте.

— Задув свечу, вы вернулась в постель?

— Не успела. В тот миг как я задула свечу, дверь из гостиной отворилась, и я увидала....

— Вы увидали?

— Вас.

— В обыкновенном платье?

— Нет.

— В шлафроке?

— В шлафроке, со свечой в руке.

— Одною?

— Одною.

— Могла ли вы разглядеть лицо?

— Да.

— Ясно?

— Совершенно ясно. Оно было освещено свечой, которую вы держали в руке.

— А глаза у меня открыты были?

— Да.

— Не заметили ли вы в них чего-нибудь странного? В роде неподвижного, блуждающего выражения?

— Ничего подобного. Ваши глаза блистали даже больше обыкновенного. Вы осматривались в комнате, как бы сознавая, что находитесь там, где вам не следовало быть, и точно боялись, чтобы вас не увидали.

— Не заметили ли вы еще одного обстоятельства при входе моем в комнату, — не заметили ли вы как я ступал?

— Как всегда. Вы дошла до средины комнаты, потом остановилась и осмотрелась.

— Что вы делали, увидав меня?

— Ничего не могла сделать. Я окаменела. Не могла ни говорить, ни крикнуть, ни даже двери своей притворить.

— Мог ли я видеть вас там, где вы стояли?

— Конечно, могла бы. Но вы ни разу не взглянули в мою сторону. Напрасно вы это спрашиваете. Я уверена, что вы не видали меня.

— Почему же вы уверены?

— Иначе разве вы взяли бы алмаз? Разве вы поступали бы так, как поступали после того? пришли ли бы вы сегодня, еслибы видели, что я не спала и смотрела на вас? Не заставляйте меня говорить об этом! Я хочу отвечать вам спокойно. Помогите мне сохранить возможное спокойствие. Перейдите к чему-нибудь иному.

Она была права, во всех отношениях права. Я перешел к другам обстоятельствам.

— Что же я делал, дойдя до средины комнаты и остановясь там?

— Вы повернули и пошли прямо в угол к окну, где стоял мой коммод с индейскими редкостями.

— Когда я стал у коммода, я должен был повернуться к вам спиной. Как же вы могли видеть, что я делаю?

— Когда вы пошли, я также подвинулась.

— И могла видеть, что у меня было в руках?

— У меня в гостиной три зеркала. Пока вы стояли там, в одном из них я видела все что вы делали.

— Что же вы видели?

— Вы поставила свечу на коммод; отворяли я затворяли ящик за ящиком, пока не дошли до того, в который я положила мой алмаз. Вы с минуту глядели в открытый ящик. Потом опустили руку и вынули алмаз.

— Почему вы знаете, что я вынул алмаз?

— Я видела как рука ваша опустилась в ящик, и заметила блеск алмаза между большим и указательным пальцем, когда вы опять вынули руку из ящика.

— Рука моя больше не касалась ящика, например, хоть для того чтобы затворить его?

— Нет. В правой руке у вас был алмаз, а левой вы взяли с коммода свечу.

— Оглядывался ли я после этого?

— Нет.

— Тотчас ли я вышел из комнаты?

— Нет. Вы стояли на месте и, как мне казалось, довольно долго. Я видела ваше лицо сбоку в зеркале. Вы была похожи на человека, размышлявшего и недовольного своими мыслями.

— Что же затем последовало?

— Вы вдруг очнулись и пошла прямо из комнаты.

— Затворил ли я за собой дверь?

— Нет. Вы проворно вышла в корридор и оставили дверь отворенною.

— А потом?

— Потом свеча исчезла вдали, звук шагов замолк, и я осталась одна в потьмах.

— Не произошло ли чего-нибудь с этого времени до того, когда все домашние узнали о пропаже алмаза?

— Ничего.

— Уверены ли вы в этом? Разве вы не могли временно заснуть?

— Я вовсе не спала. Я вовсе не ложилась в постель. Ничего не было до прихода Пенелопы в обычный час по-утру.

Я выпустил её руку, встал и прошелся по комнате. Всевозможные вопросы были разрешены. Все подробности, каких только я мог пожелать, была сообщены мне. Я даже не возвращался к мысли о лунатизме и опьянении; бесполезность того и другого предположения доказывалась на этот раз свидетельством очевидца. Что еще сказать? Что оставалось делать? Предо мной возникал ужасный факт воровства, — единственный видимый, осязаемый факт посреди непроницаемого мрака, заволакивавшего все остальное. Ни проблеска путеводного света в то время как я овладел тайной Розанны Сперман на зыбучих песках, и ни проблеска этого света теперь, когда, обратясь к самой Рахили, я выслушал из уст её ненавистный рассказ о той ночи.

На этот раз она первая нарушила молчание.

— Ну? сказала она: — вы спрашивали, я отвечала. Вы заставили меня надеяться на что-то, потому что сами надеялись. Что же сы окажете на это?

Тон её предупредил меня, что мое влияние над нею снова потеряно.

— Мы должны были вместе проследить все происшедшее в день моего рождения, продолжила она, — и рассеять ваши недоразумения. Удалось ли нам?

Она беспощадно ждала ответа. Отвечая ей, я сделал роковую ошибку: раздражающая безвыходность моего положения пересилила во мне самообладание. Я стал поспешно и совершенно бесполезно укорять ее в молчании, которое до сих пор держало меня в неведении истины.

— Еслибы вы это высказали, когда следовало, начал я: — еслибы вы оказали мне простую справедливость, объяснясь....

Она перебила меня гневным криком. Немногия слова, сказанные мной, по-видимому, вызвала в ней мгновенный порыв бешенства.

— Объяснясь! повторила она: — О, да есть ли на свете еще хоть один человек подобный этому? Я щажу его, когда у меня сердце разрывается; я заслоняю его, когда дело идет о моей собственной репутации; он же, именно он, идет против меня, и говорит, что я должна была объясниться! После моей веры в него, после моей любви к нему, после моих дум о нем в течении целого дня, и грез по ночам, он дивится еще, зачем я не обвинила его в позоре при первой встрече: милый мой, вы вор, я любила, и уважала в вас моего героя, а вы пробрались в мою комнату под кровом ночи и украли мой алмаз! Не это ли должна я была сказать вам? негодяй вы, ниский негодяй! Да я отдала бы полсотни алмазов, чтобы не видеть такой лжи на вашем лице, какую вижу сегодня!

Я взялся за шляпу.

Щадя ее, — да! по чести могу оказать: щадя ее, я молча пошел и отворил дверь, чрез которую входил давеча в комнату.

Она последовала за мной, вырвала у меня ручку двери, затворила ее, и указала мне на оставленное место.

— Нет, проговорила она: — погодите! Выходит, что я должна оправдать свое поведение пред вами. Извольте же остаться, и выслушать. Или вы унизитесь до подлейшей низости и силой вырветесь отсюда?

Сердце мое разрывалось при виде её, сердце мое разрывалось от её слов; я только знаком и мог ответить ей, что подчиняюсь её воде. Яркий румянец гнева стал отливать с лица её, когда я вернулся, и молча сел на стул. Она помедлила, собираясь с силами. Когда же заговорила, в ней заметен был дашь один признак волнения: она говорила, не глядя на меня; руки её была крепко сжаты на коленях, а глаза потуплены в землю.

— Так я должна была оказать вам простую справедливость, объяснясь, сказала она, повторяя мои слова. — Вы увидите, пробовала ли я оказать вам справедливость, или нет. Я вам сейчас говорила, что не спала, и не ложилась в постель, после того как вы вышли из гостиной. Нет надобности докучать вам, останавливаясь на том что я думала, вы не поймете моих мыслей, — я только скажу, что я сделала по прошествии некоторого времени, когда опомнилась. Я не хотела будить весь доме и рассказывать всем о случившемся, как бы следовало сделать. несмотря на все виденное мной, я еще довольно любила вас для того, чтобы скорее поверить — чему бы то на было! любой небылице, — нежели допустить мысль, что вы были сознательным вором. Думала я, думала и решалась наконец писать к вам.

— Я не получал письма.

— Знаю, что не получали. Погодите, я вам скажу почему именно. Мое письмо ничего не высказывало прямо. Оно погубило бы вас на всю жизнь, попав в чужие руки. В нем говорилось только, — хотя вы, вероятно, поняли бы меня, что я имею основание считать вас несостоятельным должником, и знаю по собственному опыту и по опыту моей матери, как вы неосторожны и не слишком разборчивы в средствах доставать необходимые деньги. Вы вспомнили бы о посещении вас французским адвокатом и поняли бы, на что я намекаю. Далее, читая с некоторым вниманием, вы дошли бы до предложения, которое я хотела вам сделать, — тайного (на слова, заметьте, не было бы сказано въявь даже между нами!) предложения займа такой значительной суммы, какую только можно достать. И я достала бы! воскликнула она, снова вспыхивая румянцем и снова взглянув на меня: — я сама заложила бы алмаз, еслибы не могла достать денег иным путем! В таких выражениях я, и написала к вам. Погоиате, мало того. Я устроила так, чтобы Пенелопа отдала вам письмо, когда возле вас никого не будет. Я намеревалась запереться в своей спальне и отворить гостиную на все утро. Я надеялась, от всего сердце, от всей души надеялась, что вы воспользуетесь случаем и тайно положите алмаз обратно в ящик.

Я попробовал заговорить. Она остановила меня нетерпеливым движением руки. Ощущения её так быстро менялись, что гнев уже снова закипал в ней. Она встала с кресла и подошла ко мне.

— Знаю, что вы хотите сказать, продолжала она; — вы хотите опять напомнить мне, что не получали моего письма. Это вот почему: я изорвала его.

— По какой причине? спросил я.

— По самой уважительной. Я предпочла скорее разорвать его чем бросить такому человеку как вы! Какова была первая весть, дошедшая до меня поутру? Что я услыхала именно в то самое время, когда мои замысел созрел? Я узнала, что вы — вы!!! — первый обратились к полиции. Вы были деятелем, начинателем; вы более всех хлопотали о розыске драгоценности! Вы простирали свою смелость до того, что желали переговорить со мной о пропаже алмаза, того алмаза, который сами украли, того алмаза, что все это время был в ваших руках! После этого доказательства вашего отвратительного лукавства и хитрости, я разорвала письмо. Но и тогда, — в то время как меня до бешенства доводили пытливые расспросы полицейского, присланного вами, и тогда в уме моем тяготело что-то роковое, не дозволявшее мне выдать вас. Я оказала себе: "он играл нискую комедию пред всеми домашними. Посмотрим, сыграет ли он ее предо мной." Кто-то сказал мне, что вы на террасе. Я заставила себя глядеть на вас и говорить с вами. Вы забыли что я вам говорила тогда?

Я мог бы ответить, что помню все до единого слова. Но к чему бы послужил этот ответ в такую минуту? Мог ли я сказать ей, что слова её удивили меня, огорчили, выказали мне ее в состоянии опасного нервного раздражения, и даже возбудили во мне минутное сомнение, точно ли пропажа алмаза составляет для неё такую же тайну как и для всех нас, но что я не видал в них ни проблеска действительной правды? Не имея ни малейшего доказательства для восстановления своей невинности, мог ли я уверить ее, что я менее всякого постороннего человека догадывался об истинном смысле её слов, сказанных мне на террасе?

— Может-быть, вам удобнее забыть это; мне — приличнее вспомнить, продолжала она: — я знаю что я говорила, потому что обдумала это про себя прежде чем сказать. Я давала вам возможность за возможностью сознаться в правде. Я ничего не пропустила из того, что могла сказать, и разве только прямо не сказала вам, что знаю как вы совершили кражу. А вы, вместо всякого ответа, поглядела на меня с видом удивления, и невинности в лукавом лице, точь-в-точь как смотрели на меня сегодня, как и теперь смотрите! В то утро я рассталась с вами, узнав наконец, что вы такое была и есть, — самый ниский из всех негодяев.

— Еслибы вы в то время высказалась, Рахиль, вы могли бы расстаться со мной, зная, что жестоко оскорбили невинного.

— Еслиб я высказалась пред другими, возразила она с новым взрывом негодования: — вы были бы опозорены на всю жизнь! Еслиб я высказалась наедине с вами, вы бы отвергли это, как и теперь отвергаете! Не думаете ли вы, что я бы вам поверила? Разве задумается солгать человек, сделавший то, что вы сделали на моих глазах, а потом поступивший так, как вы поступили при мне? Повторяю вам, я ужаснулась вашей лжи после ужаса при виде вашего воровства. Вы говорите об этом как о недоразумении, которое можно рассеять несколькими словами! Ну, вот конец недоразумению. Что же, дело поправлено? Дело остается совершенно попрежнему. Теперь я вам не верю! Не верю тому что вы нашли шлафрок, не верю в письмо Розанны Сперман, не верю ни слову из того что вы говорили. Вы украли его, — я это видела! Вы притворялись, будто помогаете полиции, — я это видела! Вы заложили алмаз лондонскому ростовщику, — я в этом уверена! Вы набросили подозрение в вашем позорном деле (благодаря моему молчанию) на человека невинного! Вы на другое утро бежали с своею покражей на континент! После всех этих низостей оставалось лишь одно что вы могли еще сделать: это прийти сюда с последнею ложью на устах, — прийти сюда и сказать мне, что я была несправедлива к вам!

Останься я еще хоть на минуту, как знать, не вырвались ли бы у меня такия слова, о которых в последствии я стал бы вспоминать с тщетным раскаянием и сожалением. Я прошел мимо неё и вторично отворил дверь. И она вторично, с бешеною назойливостью раздраженной женщины, схватила меня за руку и преградила мне дорогу.

— Пустите меня, Рахиль! сказал я: — право лучше будет для нас обоих. Пустите.

Истерическое волнение колыхало её грудь; ускоренное, судорожное дыхание почти касалось моего лица, в то время как она удерживала меня возле двери.

— Зачем вы пришли сюда? упорствовала она в отчаянии. — Повторяю вам, зачем вы сюда пришли? Не боитесь ли вы что я вас выдам? Теперь, когда вы стали богатым человеком, когда у вас есть положение в свете, когда вы можете жениться на лучшей из всех здешних женщин, — не боитесь ли вы, что я скажу то, чего не говорила до сих пор никому кроме вас?. Я не могу это сказать! Не могу выдать вас! Если можно быть хуже вас, то я хуже вас самих!

Она разразилась рыданием и слезами. Она гневно старалась подавить их и все крепче держала меня.

— Я не могу вырвать вас из своего сердца, сказала она: — даже теперь можете расчитыват на постыдную, бессильную слабость!

Она внезапно выпустила меня, покинула рука и безумно заломила их в воздухе.

— Ни одна женщина в мире не решилась бы позорить себя прикосновением к нему! воскликнула она: — Боже мой! я презираю себя более чем его самого!

Слезы невольно рвались у меня из глаз, ужас этого положении становился невыносимым.

— Вы однако узнаете как несправедливо оскорбила меня, оказал я: — или мы никогда более не увидимся!

С этими словами я оставил ее. Она вскочила с кресла, на которое бросилась за минуту пред тем; она встала, благородная душа, и последовала за мной в другую комнату, провожая словом милосердия на прощанье.

— Франклин! сказала она: — я прощаю вас! О, Франклин, Франклин! Мы никогда больше не увидимся. Скажите, что вы меня прощаете!

Я обернулся, и она могла видеть в лице моем это и уже не в состоянии говорить, обернулся, махнул рукой и едва разглядел ее в тумане, как призрак, сквозь одолевшие меня слезы. Миг спустя невыносимая горечь миновала. Я опять очутился в саду и уже не видел, не слыхал её.