Глава VII. Соломонова дорога.

Выбравшись наружу, мы остановились, несколько пристыженные.

- Я возвращаюсь назад, сказал сэр Генри.

- Это отчего? спросил Гуд.

- Да потому что мне показалось, будто... то, что мы сейчас видели... мой брат!

Это была совершенно новая мысль и мы опять полезли в пещеру, чтобы удостовериться, так ли это. После яркого дневного света, наши глаза, уже и без того ослабевшие от постоянного снежного блеска, сначала ничего не могли разглядеть в темноте, царившей в пещере. Мало-помалу мы привыкли к её полумраку и приблизились к мертвому. Сэр Генри стал на колени и заглянул ему в лицо.

- Слава Богу! это не брат, сказал он со вздохом облегчения.

Тогда и я подошел посмотреть. То был труп высокого человека средних лет, с орлиным носом, подернутыми сединой волосами и длинными черными усами. Совершенно желтая кожа положительно обтягивала его кости. На нём не было никакой одежды, кроме остатков чего-то, похожего на шерстяные панталоны, так что его скелетообразная фигура была почти обнажена. На шее висело пожелтевшее Распятие из слоновой кости. Тело совершенно отвердело и окаменело от мороза.

- Кто бы это мог быть? сказал я.

- Неужели вы не догадываетесь? спросил Гуд.

Я отрицательно покачал головою.

- Да кто же, как не старый дон Хосе да-Сильвестра? Больше некому и быть.

- Это совершенно невозможно! проговорил я в волнении. - Ведь он умер триста лет тому назад!

- Желал бы я знать, что ему помешает продержаться хоть три тысячи лет в этой милой атмосфере? спросил Гуд. Если температура достаточно холодна, мясо и кровь сохраняются в столь же свежем виде, как ново-зеландская баранина, а здесь уж кажется достаточно холодно. Солнце сюда никогда не заглядывает; никакой зверь не заходит. Без всякого сомнения, тот самый невольник, о котором он упоминает, снял с него платье, а его оставил здесь. Этому человеку было не под силу его похоронить. Посмотрите-ка, продолжал он, нагибаясь и поднимая какую-то странной формы кость с заостренным концом, - вот вам и обломок кости, которым он начертал свою карту!

С минуту мы рассматривали кость в глубочайшем изумлении, забывая все наши мытарства при этом необычайном и даже почти чудесном зрелище.

- Да, да, промолвил сэр Генри, - а вот откуда он брал чернила! и он указал на маленькую ранку, черневшую на левой руке мертвеца. Ну, кто видал что-нибудь подобное?

Сомневаться долее не было никакой возможности, и я признаюсь откровенно, что это открытие совершенно меня ошеломило. Передо мною сидел давно умерший, и к самому тому месту, где он сидел, привели нас те указания, которые он оставил десять поколений тому назад. В моей собственной руке было то грубое перо, которым он их начертал; на его шее висело то самое Распятие, которое целовали его умирающие уста. При взгляде на него, мое воображение воссоздавало всю картину; я живо представлял себе этого путника, умиравшего от голода и холода, и все-таки напрягавшего последние силы, чтобы передать миру великую открытую им тайну; представлял себе все ужасающее одиночество его смерти, столь для нас очевидное... Мне даже казалось, что я могу проследить в его резко обозначившихся чертах некоторое сходство с моим бедным другом Сильвестрой, его прямым потомком, умершим у меня на руках 20 лет тому назад. Впрочем, может быть это была одна фантазия. Как бы то ни было, он сидел тут перед нами, точно печальное напоминание той ужасной участи, которая часто постигает дерзновенных, стремящихся проникнуть в область неведомого и, по всей вероятности, он будет здесь сидеть в продолжении многих веков, увенчанный страшным величием смерти, и долго будет поражать взоры таких же странников, как мы, если только какой-нибудь странник когда-либо нарушит его одиночество. На всех нас это зрелище подействовало подавляющим образом, тем более, что мы и без того были чуть живы от голода и холода.

- Пойдемте отсюда, сказал сэр Генри глухим голосом, - только сначала дадим ему товарища. Он поднял труп готтентота Вентфогеля и посадил его рядом со старым португальцем. Потом нагнулся и разорвал гнилой шнурок, на котором висело Распятие на шее мертвого; его пальцы до того окоченели, что развязать шнурок он, конечно, не мог. Кажется, это Распятие до сих пор у него. Я же взял перо, и оно лежит передо мною в ту самую минуту, как я это пишу; иногда я подписываю им свое имя.

После этого горделивый белый человек прошлых веков и бедный готтентот остались вдвоем на свое вечное бдение среди вечных снегов, а мы выбрались из пещеры на благодатный свет солнечный и продолжали свой путь, размышляя о том, много ли времени пройдет до тех пор, пока и мы не превратимся в то же, что они.

Пройдя около полуторы мили, мы подошли к самому краю горного плато, так как утес, венчающий гору, подымался совсем не из самого его центра, как это нам представлялось из пустыни. Мы не могли рассмотреть, что было под нами, потому что утренние туманы заволокли весь пейзаж. Наконец верхние слои тумана немножко поредели, и шагов за пятьсот ниже нас, в конце снежного склона, нам предстала зеленая луговина, по которой струился поток. Но это было еще не все. У самого потока, купаясь в лучах утреннего солнца, стояло и лежало целое стадо больших антилоп, всего штук 10 - 15; каких именно - на этом расстоянии различить было невозможно.

Это зрелище преисполнило нас самой необузданной радостью. Съестное было на лицо, стоило только его добыть. Но как это сделать - вот в чём вопрос?

Животные находились на расстоянии целых шестисот шагов от нас; на таком расстоянии стрелять вообще трудно, особенно в такую минуту, когда от успешного выстрела зависит жизнь.

Мы поспешно принялись совещаться о том, следует ли стараться подойти поближе к зверям, и наконец поневоле отказались от этого плана. Начать с того, что ветер дул для нас неблагоприятный; далее, мы могли сказать с полной уверенностью, что антилопы нас заметят, несмотря ни на какие предосторожности, на том снежном поле, по которому мы неминуемо должны были пройти.

- Нечего делать, надо попробовать достать ил отсюда, сказал сэр Генри.

- Пусть каждый из нас прицелится в того зверя, который против него, сказал я. Цельтесь как можно внимательнее в самую лопатку, а ты, Омбопа, дай нам сигнал, чтобы мы могли выстрелить все разом.

Наступило молчание; всякий старался прицелиться как можно лучше, что и понятно, когда знаешь, что от твоего выстрела зависит самая жизнь.

- Стреляй! скомандовал Омбопа по-зулусски, и почти в ту же минуту загремели все наши три карабина; три дымовых облачка заклубились перед нами и эхо от выстрелов разнеслось вдали, перекатываясь среди безмолвных снегов.

Наконец, пороховой дым рассеялся, и о, радость! мы увидали крупного самца, который лежал на спине и яростно бился в предсмертной агонии. Мы испустили торжествующий вопль: мы спасены, мы не умрем с голоду! Несмотря на свою слабость, мы устремились вниз по снежному склону, и не прошло и десяти минут после выстрела, как уже были около убитого животного. Но тут представилось новое затруднение: у нас не было никакого топлива, а следовательно - нечего было зажечь, и не на чём жарить подстреленную дичь. Мы в отчаянии переглянулись.

- По-моему, люди, умирающие с голоду, не должны быть слишком прихотливы, сказал Гуд. Давайте есть сырое мясо!

Нам не оставалось никакого другого выхода из этого положения, а разбиравший нас голод был так велик, что подобное предложение не казалось таким отвратительным, каким бы оно представилось нам в другое время. А потому мы нарезали мяса убитой антилопы и зарыли его несколько минут в снег, чтобы оно хорошенько остыло, после чего вымыли его в холодной, как лед, речной воде, и наконец, с жадностью съели. Все это звучит не особенно привлекательно, но право, я в жизни моей ничего не едал вкуснее этого сырого мяса. В какие нибудь четверть часа мы совершенно переродились. К нам снова вернулись и жизнь, и силы; наши слабые пульсы окрепли и кровь начала обращаться в наших жилах. Но мы хорошо помнили, как опасно отягощать отощавший желудок и потому старались есть не слишком много и остаться впроголодь.

- Слава Богу! воскликнул сэр Генри. Это животное спасло нас. Кстати, Кватермейн, как оно называется?

Я встал и пошел посмотреть на антилопу, так как я сам не знал наверное. Она была величиной почти с осла, с большими, загнутыми рогами. До сих пор я таких никогда не видывал, то была совершенно новая для меня порода. Животное было темно-коричневого цвета с тонкими оранжевыми полосками и очень густой шерстью. Впоследствии я узнал, что жители этой удивительной страны называют его инко. Это чрезвычайно редкий вид и встречается он только на значительной высоте, там, где не могут жить другие животные. Наш экземпляр был убит очень метко: пуля угодила ему в самую лопатку, но чья это была пуля - мы, конечно, не могли этого узнать. Я думаю, что Гуд, памятуя свой удивительный выстрел по жирафу, втайне приписывал и этот подвиг своему искусству, и мы ему не противоречили.

Мы были до такой степени заняты наполнением своих тощих желудков, что сначала даже не подумали осмотреться. Но потом поручили Омбопе снять с костей лучшее мясо для того, чтобы набрать его с собой как можно больше, а сами принялись осматривать окрестности. Туман совсем исчез; было уже восемь часов, так что солнце успело его рассеять, и теперь мы могли обнять одним взглядом всю местность. Я просто не знаю, как и описывать ту великолепную панораму, которая открылась нашим очарованным взорам. Я никогда не видывал ничего подобного, да, вероятно, и не увижу.

За нами и над нами высились громады белоснежных гор Царицы Савской, а внизу, тысяч на пять футов ниже того места, где мы стояли, лежала чудная страна. Там и сям выделялись темными пятнами обширные и густые леса; вдали протекала многоводная река, отливая серебром на пути. Налево расстилались обширные степи, покрытые волнующейся травой, и здесь были ясно видны бесчисленные стада диких зверей или скота, - чего, мы не могли отсюда различить. По-видимому, эти степи были окаймлены целою стеной отдаленных гор. Направо местность становилась более или менее гористой; там и сям над равниной высились отдельные холмы, между которыми виднелись полоски обработанной земли, и среди этих полей мы рассмотрели целые группы куполообразных хижин. Весь пейзаж развертывался перед нами точно на карге; реки извивались серебряными змеями, а горные вершины, увенчанные беспорядочно нагроможденными снегами, высились в торжественном величии, и все вместе сияло, озаренное радостным солнечным светом и обвеянное ласковым дыханием природы с её счастливою жизнью.

Нас поразили два удивительных обстоятельства. Во-первых, то, что страна, лежащая перед нами, должна быть по крайней мере на пять тысяч футов выше пройденной пустыни, и во-вторых, то, что все здешние реки текут с юга на север. К несчастью, нам было слишком хорошо известно, что на южном склоне того обширного хребта, на котором мы стояли, воды не было совсем; но но северному склону струились многочисленные потоки, впадавшие большей частью в ту огромную реку, которая протекала у нас на виду и затем терялась в отдалении.

Некоторое время мы просидели совершенно молча, созерцая этот великолепный вид. Наконец сэр Генри прервал молчание.

- Нет ли на карте каких нибудь указаний насчет Соломоновой дороги? спросил он.

Я утвердительно кивнул головою, не спуская глаз с далекого пейзажа.

- Ну так смотрите: вон она! и он указал немного правее от нас.

Мы с Гудом посмотрели в ту сторону и действительно: по направлению к равнине вилась какая-то большая дорога, похожая на шоссе. Мы заметили ее не сразу, потому что при выходе на равнину ее скрывали какие-то неровности почвы. Мы не выразили никаких особенных чувств по этому поводу: чувство удивления начало у нас положительно притупляться. И то, что мы нашли что-то в роде римской дороги в этой чуждой и глухой стране, даже не казалось нам особенно странным: нашли, и все тут.

- Ну, сказал Гуд, эта дорога должна быть близехонько, если взять направо и идти наискосок. Как вы думаете, не отправиться ли нам сейчас же?

Совет был хоть куда, и мы последовали ему, как только умыли в реке свои лица и руки. Мы шли около двух миль, то по мелким камням, то по снегу, и вдруг, поднявшись на вершину небольшой отлогости, увидали дорогу прямо у своих ног. То была великолепная широкая дорога, высеченная в твердом камне и по-видимому прекрасно содержанная. Но странное дело: казалось, что она начинается только здес. Мы спустились вниз и стали на самой дороге, а шагов за сто от нас, по направлению к горам Царицы, она вдруг исчезала, и тут сейчас же начинался горный склон, усеянный мелким камнем и кое-где испещренный пятнами снега.

- Что, Кватермейн, что вы на это скажете? спросил сэр Генри.

Я покачал головой; я решительно не знал, чем это объяснить.

- А по моему, дело очень просто, сказал Гуд. Без всякого сомнения, эта дорога пролегала через весь хребет и шла дальше, через пустыню, на её противоположный конец; но с той стороны ее засыпали пески пустыни, а с этой - уничтожило вулканическое извержение и залило потоками лавы.

Это объяснение показалось нам довольно правдоподобным; во всяком случае, мы удовольствовались им вполне и начали спускаться с горы. Нечего и говорить, что идти спокойно под гору по великолепной дороге, с сытыми желудками, было совсем другое дело, чем карабкаться по снежным крутизнам полумертвым от голода и холода. Право, несмотря на то, что впереди нам предстояли неведомые опасности, мы были бы положительно веселы, если бы нашему веселью не мешали грустные воспоминания об участи бедного Вентфогеля и о той мрачной пещере, где он теперь сидел вместе со старым Сильвестрой. Чем дальше мы подвигались вперед, тем мягче и ароматнее становился воздух, тем прекраснее развертывалась перед нами неведомая страна во всей своей сияющей прелести. Что касается до самой дороги, это было такое чудо строительного искусства, что я просто не видывал ничего подобного; но сэр Генри сказал мне, что дорога через Сент-Готард, в Швейцарии, совершенно в этом роде. Инженер древнего мира, начертавший её планы, не останавливался ни перед какими трудностями и препятствиями. В одном месте мы пришли к огромному оврагу, футов в триста шириною и по крайней мере в сто глубиной. Эта бездна была заполнена снизу до верху огромными кусками тесанного камня, в которых снизу были проделаны арки для протока вод, а на верху дорога величественно шла своим путем. В другом месте дорога пролегала зигзагами и была высечена в скале, служившей стеною страшной пропасти, в пятьсот футов глубиной; в третьем она пронизывала длинным туннелем гору, встретившуюся на её пути. Тут мы заметили, что стены туннеля покрыты искусными рисунками, высеченными в камне и представляющими по большей части фигуры людей, одетых в кольчуги и едущих в колесницах. На одном, особенно красивом рисунке была представлена целая битва, и даже партия пленных виднелась на заднем плане.

- Ну, сказал сэр Генри, внимательно рассмотревши эти произведения древнего искусства, - хоть эта дорога называется Соломоновой дорогой, а все-таки я скажу, что егнитяне побывали здесь гораздо прежде Соломона и соломоновых людей. Если это не египетская работа, то, во всяком случае, она на нее похожа, как две капли воды.

К полудню мы спустились уже так низко, что достигли того пояса, где встречаются леса. Прежде всего нам начали попадаться редкие кустарники, затем они стали чаще и, наконец, дорога вступила в обширную рощу серебряных деревьев, точно таких, какие растут на склоне Столовой горы, в Кэптауне. До сих пор я еще никогда не встречал их в моих странствиях и потому очень удивился, найдя их здесь.

- О, радость! воскликнул Гуд, восторженно созерцая деревья с их блестящею листвою. - Да тут целая пропасть дров! Давайте-ка остановимся да сготовим себе обед; мне кажется, что сырое мясо уже успело свариться у меня в желудке.

Никто не возражал против этого предложения, а потому мы свернули с дороги, прошли к ручейку, журчавшему неподалеку оттуда, и скоро развели прекраснейший огонь, соорудивши костер из сухих веток. Отрезавши несколько порядочных ломтей от мяса антилопы, которое мы с собой захватили, мы принялись поджаривать их, насадивши на концы заостренных палочек, как это делают кафры, после чего съели их с полным удовольствием. Насытившись, как следует, мы закурили трубки и впали в такое блаженное состояние, что право можно было его назвать райским в сравнении со всеми перенесенными нами невзгодами. Около нас весело журчал ручей, протекавший среди зеленых берегов, густо заросших чудными, воздушными папоротниками гигантских размеров и перистыми кустами дикой спаржи; теплый ветерок шелестил листами серебряных деревьев; горлицы ворковали кругом и какие-то чудные птицы с яркими, блестяшими перьями стремительно перепархивали с ветки на ветку, сияя точно живые драгоценные камни. Это был сущий рай!

Волшебная прелесть окружающей местности и сладостное сознание, что опасности миновали и что мы, наконец, достигли обетованной земли - все вместе привело нас в тихое настроение. Сэр Генри и Омбопа сидели рядом и тихонько разговарили между собой, употребляя в своей беседе странную смесь ломаного английского языка и невозможного зулусского наречия, что не мешало им разговаривать очень серьезно. А я лежал с полузакрытыми глазами на ложе из душистого папоротника и наблюдал за ними. Вдруг я вспомнил про Гуда и стал искать его глазами, недоумевая, куда же он делся. Вскоре я увидел его на берегу ручья, в котором он очевидно только что выкупался. Он был в одной фланелевой рубашке и тщательно занимался своим туалетом, со свойственной ему привычкой к величайшей чистоплотности, которая обнаруживалась при всякой возможности. Он выстирал свои гуттаперчевые воротнички, вытряс и вычистил панталоны, жилет и куртку, и теперь аккуратно складывал все эти принадлежности своего гардероба, грустно качая головой при виде многочисленных дыр и прорех, образовавшихся на них за время наших злополучных странствий - что, впрочем, было довольно естественно. Потом он взял свои сапоги, стер с них всю пыль и грязь горстью папоротниковых листьев, взял кусок сала (предусмотрительно отрезанный с этой целью от мяса антилопы) и до тех пор их натирал и чистил, пока они не приняли почти что приличного вида. Тогда он многосторонне и основательно осмотрел их в свое стеклышко, надел и приступил к новой операции: вынул из маленького дорожного мешечка, который вечно таскал с собою, карманный гребень и крохотное зеркальце, и начал себя разглядывать. Очевидно, он остался крайне недоволен тем, что увидел, и сейчас же принялся причесываться с величайшим старанием. Долго он приглаживался и расчесывался, наконец снова посмотрелся в зеркало и снова остался недоволен. Вижу, щупает подбородок, на котором красовалась десятидневная растительность.

- Надеюсь, что он не вздумает бриться! подумал я. Однако, так оно и было. Он взял кусок сала, которым только что смазал свои сапоги, и тщательно выполоскал его в ручье. Потом опять начал рыться в своем мешечке и вытащил маленькую карманную бритву - из тех безопасных бритв, которые фабрикуются для людей, отправляющихся в морское путешествие или опасающихся пореза. Затем он сильно натер себе салом подбородок и остальную физиономию и принялся за бритье. Очевидно, это была довольно мучительная операция, потому что он порядочно морщился и гримасничал, а я просто надрывался от внутреннего смеха, глядя на его отчаянные попытки справиться со своей щетинистой бородой. Ну, не смешно ли, право, что человек до такой степени из кожи лезет, чтобы выбриться в таком месте и при таких обстоятельствах? Наконец, ему кое-как удалось довольно порядочно выбрить всю правую сторону своего лица и подбородка. Но тут я увидел, что прямо над его головой что-то вдруг сверкнуло.

Гуд вскочил, разразившись бранью; если бы не безопасная бритва, уж конечно он перерезал бы себе горло. Я вскочил тоже, но без брани, и увидел следующее: шагов за двадцать от того места, где я был, и за десять от Гуда, стояла кучка людей. Все они были очень высоки ростом, с медно-красной кожей, у некоторых были черные перья на головах и короткие плащи из леопардовой шкуры. В первую минуту я только и заметил. Впереди всех стоял юноша лет семнадцати, с поднятою рукою и наклоненным телом в позе греческого дискомета. Очевидно, то, что сверкнуло в воздухе, было какое-то оружие, и оружие, брошенное его рукою.

Пока я их рассматривал, от группы отделился старик воинственного вида, схватил юношу за руку и что-то ему сказал. Тогда они направились к нам. Между тем сэр Генри, Гуд и Омбопа успели схватить свои ружья и подняли их с угрожающим видом. А туземцы все продолжали приближаться. Мне пришло в голову, что они не имеют никакого понятия о том, что такое ружья; иначе они, конечно, не отнеслись бы к ним с таким презрением.

- Опустите ружья! закричал я своим, в полной уверенности, что нашу безопасность мог обеспечить только мирный образ действий. Они послушались, а я выступил вперед и обратился к тому старому дикарю, который остановил юношу.

- Привет! сказал я по-зулуски, решительно не зная, на каком языке с ним объясняться. К моему величайшему изумлению, он меня понял.

- Привет! отвечал старик и заговорил с нами хотя и не по-зулуски, но во всяком случае на таком наречии, которое было с ним до того сходно, что мы с Омбопой понимали его без всякого затруднения. Впоследствии мы узнали, что это племя говорило на старом зулусском языке, от которого произошел современный.

- Откуда вы пришли, обратился он к нам - и кто вы такие? Отчего лица троих из вас белы, а лицо четвертого такое же, как у сыновей, рожденных нашими матерями? и при этом он указал на Омбопу. Я сейчас же взглянул на Омбопу, и меня поразило, что он совершенно прав. Омбопа был действительно очень похож на стоявших передо мною людей, как лицом, так и своим ростом и богатырским сложением. Но теперь некогда было думать об этом сходстве.

- Мы чужеземцы, и пришли сюда с миром, отвечал я, стараясь говорить как можно медленнее, чтобы он меня хорошенько понял. А этот человек наш слуга.

- Вы лжете, отвечал он. - Чужеземцам не перейти этих гор, где умирает все живущее. Впрочем, лжете вы или нет, все равно; если вы чужеземцы, вы умрете, ибо ни одному чужеземцу нельзя жить в стране кукуанов: таков королевский указ. Готовьтесь же умереть, о, чужеземцы!

Признаюсь, это меня немножко озадачило, тем более, что я заметил, как некоторые из этих людей тихонько опустили руки на бок, где у каждого висело что-то очень похожее на большой тяжелый нож.

- Что говорит этот негодяй? спросил Гуд.

- Да что говорит! Говорит, что с нас скоро сдерут кожу, отвечал я угрюмо.

- О, Господи! простонал Гуд и, поднесши руку к своим вставным зубам, проворно дернул за верхнюю челюсть, опустил ее вниз, отпустил на прежнее место и громко прищелкнул. Он это всегда делал, когда чувствовал себя в безвыходном положении. Это было необыкновенно удачное движение с его стороны, ибо в ту же минуту величавая кукуанская команда испустила единодушный вопль и в ужасе отступила на несколько шагов.

- Что это с ними такое? спросил я.

- Зубы его, зубы, взволнованно зашептал сэр Генри. - Он сейчас ими двигал. Выньте их совсем, Гуд, выньте поскорее!

Гуд повиновался и ловко спустил обе челюсти в рукав своей фланелевой рубашки. Через минуту любопытство пересилило страх и дикари снова медленно подошли к нам. Очевидно, они позабыли свои милые намерения на наш счет.

- Скажите, о, чужеземцы! торжественно заговорил старик, показывая на Гуда, который красовался в одной фланелевой рубашке с одной бритой и другой небритой щекой, - почему у этого человека с одетым телом и обнаженными ногами растет борода только на одной стороне? Отчего у него такой блестящий и прозрачный глаз? Как это может быть, что его зубы двигаются сами собою, сами уходят изо рта и сами возвращаются, когда хотят?

- Откройте рот! сказал я Гуду. Гуд проворно разинул рот и оскалился на старого дикаря, точно разозленная собака, открывая его пораженному взору свои красные десны, столь же лишенные всякого украшения, как десны новорожденного слона. Зрители так и ахнули.

- Где его зубы? восклицали они. - Мы видели их собственными глазами!

Гуд отвернулся с видом величайшего презрения и слегка коснулся рукой своего рта. Затем он снова осклабился, и на этот раз обнаружил два ряда прелестнейших зубов.

Юноша, бросивший в него ножем, сейчас же повалился на траву и просто завыл от страху, а у старика даже коленки затряслись.

- Я вижу, что вы не люди, а духи, пролепетал он чуть слышно. - Разве у смертного человека, рожденного женщиной, бывает когда-нибудь борода только на одной стороне лица, или такой круглый, прозрачный глаз, или зубы, которые двигаются, то исчезая, то вырастая на прежнем месте? Простите нас, о повелители!

Нам просто необыкновенно везло; это была настоящая удача. Нечего и говорить, что я ухватился за нее обеими руками.

- Я вас прощаю, объявил я величественно. - А теперь узнайте правду! Мы пришли сюда из другого мира, хотя мы такие же люди, как вы. Мы спустились с самой большой из звезд, сияющих по ночам.

Туземцы хором изъявили свое удивление.

- Да, продолжал я, мы со звезды! и снисходительно улыбнулся, повторивши эту ужасную небылицу. - Мы пришли к вам, чтобы пробыть у вас немножко и принести вал благодать своим присутствием. Вы видите, о, други! что я приготовился к этому посещению и нарочно для этого выучился вашему языку!

- Так, так! подхватили они хором.

- Но только ты очень скверно ему выучился, о мой повелитель, возразил старик.

Я бросил на него негодующий взор и он сейчас же струсил.

- Вы, может быть, думаете, друзья, продолжал я, что мы возмущены приемом, который вы нам сделали после такого долгого странствия, и в глубине сердца хотим отомстить за это, и поразить холодной смертью ту святотатственную руку, что дерзнула... ну, одним словом, ту руку, которая пустила ножем в голову чудного человека с волшебными зубами?

- Пощадите его, милосердные повелители, сказал старик умоляющим голосом. - Он сын самого короля и мой племянник. Если с ним что-нибудь случится, кровь его падет на мою голову.

- Да, непременно! подхватил юноша с величайшей живостью.

- Вы, может быть, думаете, что отомстить вам не в нашей власти? продолжал я, не обращая ни какого внимания на их слова. - Постойте, вот я вам сейчас покажу. Эй ты, раб! грозно заревел я на Омбопу, - подай мне мою волшебную говорящую трубку! и я незаметно подмигнул ему на мое скорострельное ружье.

Омбопа сейчас же сообразил в чём дело и подал мне ружье, причем на его величавой физиономии появилось нечто, слегка напоминающее улыбку, чего до сих пор никогда не бывало.

- Вот она, о, могучий повелитель! произнес он с низким поклоном.

Перед тем, как спросить ружье, я заметил маленькую антилопу, которая стояла на скале шагах в семидесяти от нас, и решился попробовать ее застрелить.

- Видите этого зверя? сказал я, указывая на антилопу всей предстоящей компании. - Скажите: может ли обыкновенный смертный убить ее шумом с этого места?

- Это невозможно, повелитель! отвечал старик.

- А между тем, я это сделаю, сказал я спокойно.

Старик улыбнулся.

- Нет, ты не можешь этого сделать, повторил он.

Я поднял ружье и прицелился в антилопу. То было очень маленькое животное, так что было бы вполне простительно дать по нему промах на подобном расстоянии; но я знал, что промаха дать невозможно. Я тяжело перевел дух и взвел курок. Антилопа стояла точно вкопанная. Выстрел грянул, она подскочила на воздух и упала на утес мертвая.

У дикарей вырвался крик ужаса.

- Если вам нужно мясо, сказал я холодно, - ступайте и возьмите!

Старик подал знак и один из людей его свиты сейчас же пошел и вернулся с убитой антилопой. Я с удовольствием увидел, что моя пуля засела у неё прямо под лопаткой. Дикари обступили труп бедного животного и с ужасом разглядывали дырку, пробитую пулей.

- Вы видите, что я не трачу слов понапрасну, сказал я.

Никто не отвечал.

- Если вы все еще сомневаетесь в нашем могуществе, продолжал я, - пусть один из вас пойдет и станет на этом утесе, и тогда я сделаю с ним то же самое, что с этой антилопой.

Казалось, что никому не хотелось отозваться на мое предложение; но королевский сын вдруг объявил:

- Он прав. Ступай, дядя, встань на утес. Волшебство убило зверя, но ведь это был зверь. Наверное оно не может убить человека!

Но старик принял это очень дурно. Он совсем разобиделся.

- Нет, нет! поспешно воскликнул он, - мои старые очи уже довольно видели. Они, в самом деле, колдуны. Отведемте их к королю. Впрочем, если кому-нибудь нужно новых доказательств, пусть он пойдет и встанет на утес сам, чтобы волшебная трубка могла с ним поговорить.

Последовало единодушное и весьма поспешное изъявление несогласия.

- Зачем тратить драгоценное волшебство на наши бедные тела? сказал кто-то из толпы. - Мы довольны и тем, что видели. Никто из наших колдунов не в состоянии показать что либо подобное.

- Это верно, подтвердил старик с чувством величайшего облегчения. - Без всякого сомнения! Внемлите, о жители сияющих звезд, обладатели блестящего глаза и движущихся зубов, вы, извергающие гром и смерть! Я - Инфадус, сын Кафы, бывшего короля кукуанского народа. Этот юноша - Скрагга. Скрагга - сын Твалы, великого короля. Твала - супруг тысячи жен, владыка и верховный повелитель кукуанов, обладатель великой дороги, трепет врагов, бездна волшебной премудрости, вождь ста тысяч воинов, Твала Одноглазый, Твала Черный, Твала Грозный!

- Если так, объявил я высокомерно, - ведите нас к нему. Мы не хотим иметь дела с низшими и подчиненными!

- Да будет так, повелители. Мы проводим вас к королю, но путь этот не близок. Мы охотимся за целые три дня пути от королевского местопребывания. Имейте терпение и мы приведем вас туда.

- Хорошо, сказал я небрежно. Время для нас совершенно безразлично, потому что мы никогда не умираем. Мы готовы; идите вперед. Но берегись, Инфадус, и ты, Скрагга! Не вздумайте нас обманывать или сыграть с нами какую-нибудь штуку: вы еще не успеете о том помыслить, как мы уже узнаем обо всем и отомстим вам. Сияющий глаз волшебного человека с обнаженными ногами и разным лицом уничтожит вас своим блеском и пронзит ваши земли своими лучами; его быстрые зубы кинутся на вас, вопьются в ваше тело и съедят вас со всеми вашими женами и детьми; волшебные трубки заговорят с вами гремучим голосом и разнесут вас на части. Берегитесь!

Эта великолепная речь не замедлила произвести должное впечатление, хотя без неё можно было бы и обойтись: наше могущество и без того довольно поразило новых знакомых.

Старик низко поклонился и повернулся к своим спутникам. Он сказал им что-то, после чего они сейчас же забрали все наши пожитки, за исключением ружей, до которых ни за что не решались дотронуться. Они ухватили даже вещи Гуда, которые лежали около него, тщательно сложенные. Он бросился на выручку своего злополучного костюма и начались громкия пререкания.

- Пусть дивный обладатель прозрачного глаза и движущихся зубов не трогает этих вещей, говорил старик. - Рабы понесут их!

- Да если я хочу их сейчас же надеть? ревел Гуд по-английски. Омбопа перевел его слова.

- Как, о, мой дивный повелитель! горестно воскликнул Инфадус. - Неужели ты скроешь свои прекрасные белоснежные ноги (хотя Гуд и брюнет, но у него необыкновенно белая кожа) от взоров твоих смиренных слуг? Чем мы тебя оскорбили, что ты хочешь это сделать?!

Тут я просто чуть не лопнул от хохота; а между тем один из дикарей преспокойно ушел со всеми принадлежностями капитанского костюма.

- Караул! орал Гуд. Этот черный негодяй уносит мое платье!

- Слушайте, Гуд, сказал сэр Генри: - вы появились в здешнем краю в некоторой роли, которую вам необходимо разыгрывать и впредь. Вам теперь уже невозможно надевать панталоны. Отныне вы должны довольствоваться фланелевой рубашкой, парой сапог и стеклышком.

- Да, подхватил я, - и одной бакенбардой! Если вы хоть что-нибудь тут измените, они непременно сочтут нас за обманщиков. Как мне ни жаль вас, но, право, это необходимо. Я гроша медного не дам за нашу жизнь, как скоро они начнут подозревать нас в обмане.

- Вы это серьезно думаете? мрачно спросил Гуд.

- Совершенно серьезно. Теперь вся наша компания только и держится, что вашими "прекрасными белоснежными ногами", да вашим стеклышком. Сэр Генри говорит правду: вам необходимо разыгрывать свою роль. Будьте и за то благодарны, что вы в сапогах, и что погода теплая!

Гуд глубоко вздохнул и не сказал больше ни слова. Но прошло целых две недели прежде, чем он привык к своему костюму.