Глава I. Я встречаю сэра Генри Куртиса.

От роду я никогда ничего не писал, а вот теперь, проживши пятьдесят пять лет на свете, вдруг принимаюсь за писанье, точно какой-нибудь сочинитель. И сам не могу на себя надивиться! Неужели это я, Аллен Кватермейн, собираюсь написать книгу? Бог знает, кончу ли я ее когда-нибудь... Чего-чего я не делал в течение моей долгой жизни! Оттого она мне и кажется такой долгой, что уж очень рано я стал на ноги и начал заработывать себе хлеб насущный в такие годы, когда другие мальчики еще в школу бегают. Родился я в Порт-Натале, всю мою жизнь провел в Старой Колонии, промышляя то охотой, то торговлей, то рудокопным делом, и вот только недавно, в последнее время, сколотил себе капиталец. Но уж могу по совести сказать, что ни за какие деньги не согласился бы я пережить еще раз эти последние полтора года! Человек я от природы мирный и робкий и терпеть не могу насилий и жестокостей; а уж как мне надоели всякие приключения - и сказать не могу! А теперь еще вот принимаюсь писать книгу - право удивительно! Я человек простой, не ученый, хотя ко Св. Писанию очень привержен. Спрашивается, зачем же я путаюсь не в свое дело и берусь сочинять книги? Если сказать правду, главное потому, что сэр Генри Куртис и капитан Джон Гуд уж очень меня об этом просят. К тому же делать я теперь все равно ничего не могу и сижу у себя дома, в Порт-Натале безвыходно: опять разболелась у меня левая нога, которую мне тогда изжевал этот разбойник, лев. Чудное, право, дело: ведь уж сколько лет с тех пор прошло, и раны мои все давным-давно зажили, а вот как придет это самое время, когда он меня искусал - так и заноет опять больное место, хоть кричи. Должно быть какой-нибудь особенный яд у этих проклятых львов в зубах. И ведь что досадно: шестьдесят пять львов я убил на своем веку, а на шестьдесят шестом взял да и осекся; изжевал он мне ногу ни за что, ни про что. Разве это порядок? Ужасно я этих непорядков не люблю, потому что я человек аккуратный.

Еще для того я хочу писать книгу, чтобы мой сынок Гарри, который учится теперь в лондонской медицинской школе, мог прочитать ее на досуге и поразвлечься немного после госпитальной работы. Ведь тоже и их дело не легкое, другой, раз так умается, что голова кругом пойдет. Вот пускай и почитает, позабавится; а история будет знатная, если только у меня что-нибудь выйдет. Могу сказать не хвастаясь, что во всю мою жизнь не слыхал ничего удивительнее и страннее того, что я буду рассказывать. Трудненько мне будет все это описать, да делать нечего. Авось поможет Милосердный Господь и простит мне все мои прегрешения. Человек я хотя и смирный, а тоже не мало народу перебил и изувечил на своем веку. Конечно, невинной крови не проливал и из-за угла не целился, а убивал людей, когда придется, в честном бою. Что делать! На то нам и жизнь дана от Бога, чтобы ее защищать... Но пора мне, однако, приняться за рассказ. Начну смелее: смелым Бог владеет!

Теперь прошло ровно полтора года, или около того, с тех пор, как я в первый раз встретился с сэром Генри Куртисом и с капитаном Гудом. А случилось это вот как. Был я на слоновой охоте в лесной стороне, за Вамангвато, и очень мне не везло. Охотился плохо, да вдобавок еще лихорадку схватил, и провалялся довольно долго. Потом, как поправился, продал что было у меня слоновой кости, и поехал домой через Кэптаун. Тут я прожил с недельку и напоследок взял себе место на корабле Донкельд, отправлявшемся к нам, в Порт-Наталь. Донкельд только и дожидался парохода Эдинбург-Кестль, который должен был придти из Англии, чтобы сняться с якоря. Наконец, ожидаемый пароход пришел, Донкельд принял новых пассажиров, какие там были, мы снялись с якоря и вышли в море.

Из всех пассажиров, вышедших на палубу, двое особенно привлекли мое внимание. Один из них, лет этак тридцати, поразил меня своим высоким ростом и богатырским сложением; такого огромного человека мне ни разу не случалось встречать. У него были светлые белокурые волосы, длинная и густая белокурая борода, замечательно правильные черты и большие серые глаза; в жизнь свою не видал человека красивее его. Мне почему-то показалось, что он похож на древнего датчанина. Положим, что древних датчан я никогда не видывал, но я помню, что видел однажды картинку, на которой были нарисованы эти самые господа - что-то в роде белых зулусов. Они пили из огромных рогов и у них были длинные волосы, развевающиеся по плечам. Когда я взглянул на господина, стоявшего у спуска в кают-компанию, мне сейчас пришло в голову, что если бы он отростил волосы подлиннее, да надел стальную кольчугу на свою богатырскую грудь, дай ему только боевой топор и роговой кубок в руки - и хоть сейчас пиши с него эту самую картину. И ведь поди ж ты, какое чудо! потом я узнал, что сэр Генри Куртис - так звали этого гиганта - был в самом деле датчанин по происхождению. Кроме того он мне сильно кого-то напоминал, но кого - я тогда не мог припомнить.

Другой господин, разговаривавший с сэром Генри, был совсем в другом роде. Я сейчас же подумал, что он должно быть морской офицер. Не знаю отчего, но только морского офицера сейчас видно. Я их не мало видал на своем веку, часто с ними охотился и очень их люблю; это самый лучший народ в мире. Одно только в них нехорошо: ужасно любят ругаться.

На этот раз я также не ошибся: господин действительно оказался офицером королевского флота, оставленным за штатом Бог весть почему с почетным, но совершенно ни на что не нужным чином командора: подходящего места, ишь, ему не нашлось в целом флоте, а повысить непременно было нужно. Вот-те и повысили! Звали его, как я потом узнал, Гуд, капитан Джон Гуд. Это был плотный, коренастый мужчина среднего роста, смуглый, черноволосый и довольно любопытный с виду: был он всегда необыкновенно гладко выбрит, расчесан и вычищен просто на удивленье, и носил стеклышко в правом глазу. Это стеклышко точно к нему приросло, потому что носил он его без шнурка и никогда не снимал, разве-что для того, чтобы вытереть. Сначала я думал, что он так с ним и спит, но потом узнал, что на ночь он прячет его в карман своих брюк, вместе с превосходными фальшивыми зубами, которых у него было две перемены.

Вскоре после того, как мы вышли в море, смерклось, и погода переменилась к худшему. С берега подул свежий ветер, и воздух наполнился таким густым туманом, что все ушли с палубы. Наш Донкельд - прекрасный плоскодонный кораблишко - качало из стороны в сторону самым неприятным манером. Ходить по палубе было совершенно невозможно; я стал около самой машины, чтобы погреться, и от нечего делать глядел на стрелку кренометра, которая показывала размахи судовой качки.

- Ну, кренометр! Чёрт знает, что такое! - раздалось восклицание за моей спиной. Я повернулся и увидал флотского, которого заметил прежде.

- А чем же он плох? спросил я.

- Чем плох? Да всем! Если бы корабль хоть раз накренился под тем углом, как он показывает - тут бы ему и конец: давно бы перекувырнулся. На этих купеческих судах всегда так: у них все, как попало, чёрт бы их побрал!

В эту минуту позвонили к обеду, и я этому, признаться сказать, очень обрадовался.

Я давно знаю по опыту, что если офицер королевского флота примется бранить купеческие суда, так этому и конца не предвидится, все равно, как если купеческий шкипер начнет бранить военные корабли.

Мы с капитаном Гудом отправились обедать вместе и нашли сэра Генри уже за столом. Капитан сел с ним рядом, а я напротив, и скоро мы разговорились об охоте. Капитан меня обо всем расспрашивал, я отвечал, как мог, и наконец зашла у нас речь о слонах.

- Ну, сэр, ваше счастье, сказал ему кто-то из моих соседей, - вы как раз напали на самого знающего человека. Уж кому и знать про слонов, как не охотнику Кватермейну; он вам все расскажет, как следует.

Сэр Генри, который все время молчал, прислушиваясь к нашему разговору, при этих словах заметно вздрогнул.

- Извините, сэр, обратился он ко мне звучным басом, вполне достойным его мощной, богатырской груди, - вы - Аллен Кватермейн?

Я отвечал утвердительно. Огромный человек не сказал больше ни слова, но я слышал, как он пробормотал себе в бороду: "чрезвычайно счастливая случайность!"

После обеда сэр Генри подошел ко мне и пригласил меня идти курить в свою каюту. Я принял его предложение, и мы отправились к нему вместе с капитаном Гудом. В каюте сэра Генри было очень хорошо и уютно; корабельный лакей принес нам бутылку виски, зажег лампу; мы уселись вокруг стола, стоявшего посредине, и закурили трубки. Когда лакей ушел, сэр Генри обратился ко мне.

- Мистер Кватермейн, сказал он, в позапрошлом году, около этого самого времени, вы, кажется, были в селении Вамангвато, в северной части Трансвааля?

- Да, был, отвечал я с большим удивлением. Мне странно было, что он это знает. Кажется, мои странствия всеобщего интереса не возбуждают, и человек я неизвестный.

- Вы там торговали? живо осведомился капитан Гуд.

- Да. Я нагрузил товаром целую фуру и стоял недалеко от селения до тех пор, пока не распродал всего, что у меня было.

Тут сэр Генри взглянул мне прямо в лицо своими проницательными серыми глазами, и мне показалось, что его взгляд выражает какое-то непонятное для меня беспокойство и волнение.

- Не встречали ли вы там господина, по имени Невилль? спросил он.

- Как же, как же. Он кочевал рядом со мною целых две недели, чтобы дать отдохнуть своим волам перед тем, как отправиться внутрь страны. Несколько месяцев тому назад я получил письмо от одного нотариуса, который спрашивал меня, не знаю ли я, что сталось потом с этим Невиллем. Я тогда же написал ему все, что знал.

- Да, сказал сэр Генри, он переслал мне ваше письмо. Вы писали, что джентльмен, по имени Невилль, выехал из Вамангвато в начале мая, что с ним была большая фура и три человека прислуги: кучер, проводник и охотник-кафр, по имени Джим; что, отправляясь в путь, он имел намерение проникнуть, если возможно, вплоть до Иниати - крайнего торгового пункта Матабельской земли, а там продать свою фуру и продолжать путешествие пешком. Кроме этого вы упомянули, что он действительно продал фуру, потому что полгода спустя вы видели ее у одного португальского купца, который сказал вам, что купил ее в Иниати у какого-то белого человека, имени которого он не помнит, и что этот белый отправился вместе с прислужником из туземцев внутрь страны, вероятно, на охоту.

- Да, я это писал.

- Скажите мне, мистер Кватермейн, спросил сэр Генри после минутного молчания, - вы ничего больше не знаете о путешествии моего... я хотел сказать, мистера Невилля? У вас нет никаких догадок или подозрений насчет того, какие были его намерения и куда именно он отправлялся?

- Кое-что я об этом слышал, отвечал я, но сейчас же замолчал. Мне не хотелось распространяться об этом предмете.

Сэр Генри вопросительно посмотрел на капитана Гуда; капитан кивнул головой.

- Мистер Кватермейн, сказал сэр Генри, я сейчас расскажу вам один случай и попрошу вашего совета, а может быть даже и содействия. Агент, переславший мне ваше письмо, заверил меня, что я могу вполне на вас положиться, так как вы, по его словам, человек известный во всем Натале и пользующийся всеобщим уважением. Но прежде всего вам необходимо знать, почему я так интересуюсь этим Невиллем: он мой родной брат.

- Вот как! сказал я и невольно вздрогнул. Мне вдруг стало ясно, кого так сильно напомнил мне сэр Генри, когда я его в первый раз увидел. Брат его был гораздо меньше ростом и борода у него была темная, но теперь я припомнил, что у него были те же самые проницательные серые глаза, да и чертами они походили друг на друга.

- Он мой меньшой и единственный брат, продолжал сэр Генри, и мы с ним почти никогда не расставались вплоть до того, что случилось пять лет тому назад. Но тут нашу семью неожиданно постигло ужасное бедствие: мы с братом поссорились не на жизнь, а на смерть, и я поступил с ним очень несправедливо.

Капитан Гуд энергически закивал головой, как бы в подтверждение этих слов. Мне его было отлично видно в зеркало, которое висело против нас.

- Вы, конечно, знаете, говорил сэр Генри, что когда человек, имеющий только земельную собственность, умрет, не оставивши завещания, то по английским законам все его имение переходит к старшему сыну. Так случилось с нами: наш отец умер, не оставивши никакого завещания и как раз в то самое время, когда мы так ужасно поссорились. Поэтому брат мой, не подготовленный ровно ни к какой профессии, остался решительно без гроша. Конечно, я обязан был позаботиться о нём, но в это время ссора наша была в полном разгаре, и, к стыду моему, я должен признаться (тут он глубоко вздохнул), что ничего для него не сделал. Не то, чтобы я ему чего-нибудь пожалел, - нисколько; но просто мне не хотелось самому начинать дела, и я все ждал, что он сделает первые шаги, а он так ничего и не сделал. Мне очень совестно утруждать вас всеми этими подробностями, мистер Кватермейн, но я должен рассказать вам все без утайки. Ведь так, Гуд?

- Непременно, непременно, подтвердил капитан. Я убежден, что мистер Кватермейн никому ничего не расскажет.

- Само собою разумеется, сказал я.

- Ну-с, продолжал сэр Генри, в то время у моего брата было еще немного денег. В один прекрасный день, не говоря мне ни единого слова, он забрал эти несчастные деньжонки и отправился в Южную Африку под вымышленным именем Невилля, с безумной надеждой нажить себе там состояние. Об этом узнал я уже впоследствии. Прошло года три; я все ничего не слыхал про брата, хотя писал ему несколько раз. Конечно письма до него не доходили. Время шло, а я начинал все больше и больше о нём беспокоиться. Тут я понял, как много значит кровное родство...

- Еще бы! сказал я и подумал про своего Гарри.

- Я почувствовал, мистер Кватермейн, что готов отдать все на свете, лишь бы мне узнать, что мой брат Джорж жив и здоров, и что когда-нибудь я его снова увижу!

- Только что-то мало на то похоже, Куртис, заметил капитан.

- И так чем дальше, тем больше тревожился я о брате, мистер Кватермейн, и раздумывал о том, жив он, или умер, и если жив, то как бы мне вернуть его домой. Кроме него у меня нет никого на свете. Я послал на разведки пеших гонцов, и в результате получилось ваше письмо. Письмо это было довольно утешительно, потому что оно доказывало, что Джорж еще недавно был жив и здоров, но все-таки мне этого было мало. В конце концов я решился отправиться его разыскивать сам, и капитан Гуд был так добр, что поехал со мной.

- Да, сказал капитан, тем больше, что мне ничего другого не оставалось. Оставили за штатом на половинном жалованье - просто хоть околевай. Теперь, сэр, вы вероятно не откажетесь сообщить нам все, что знаете про господина, называвшего себя Невиллем...