Глава V. Наш переход через пустыню.

Мы убили девять слонов, и нам пришлось употребить два дня, чтобы вырезать клыки, перетащить их на место и тщательно закопать в песок под огромным деревом, которое было заметно издали на несколько миль в окружности. Это был удивительно богатый транспорт слоновой кости. Я такого просто не запомню, если сообразить, что каждый клык весил средним числом от сорока до пятидесяти фунтов. Насколько мы могли судить, одна пара клыков того великана, который убил бедного Хиву, весила около ста семидесяти фунтов.

Что касается до самого Хивы, мы зарыли то, что от него осталось, в муравьиную яму и по обычаю положили с ним ассегай, чтобы ему не пришлось оставаться безоружным на пути в лучший мир. На третий день мы отправились дальше в той надежде, что когда-нибудь вернемся и откопаем свою слоновую кость. После длинного, утомительного путешествия и целого ряда приключений, которых не стоит описывать, мы добрались в свое время до селения Ситанда-Крааль, настоящего исходного пункта нашей экспедиции, расположенного вблизи реки Луканги. Как сейчас помню наше прибытие в это место. Направо виднелись разбросанные хижины туземцев, несколько каменных краалей для скота, и ниже, у самой воды, полоски обработанной земли, на которой эти дикари высевают свои скудные запасы зернового хлеба. За рекой растилались обширные луга, поросшие высокой, волнующейся травою, по которой бродили стада мелких зверей. Налево лежала широкая пустыня. Казалось, что селение стоит на самой границе плодородной местности, занимая последний кусок удобной земли, и довольно трудно было бы сказать, каким естественным причинам следует приписать такую резкую перемену характера и свойств почвы, какая замечалась здесь. Но эта перемена была поразительна. Под самым местом нашей стоянки протекал небольшой ручеек, а за ним возвышалась каменистая покатость, та самая, на которую карабкался бедный Сильвестра двадцать лет тому назад, вернувшись после своих бесплодных попыток проникнуть в Соломоновы копи. За этой покатостью уже начиналась безводная пустыня, поросшая каким-то дрянным кустарником. Когда мы разбили свой лагерь, вечер уже приближался, и огромный огненный шар солнца склонялся в пустыню, наполняя все её неизмеримое пространство разноцветными огнями своих сияющих лучей. Предоставивши Гуду распорядиться устройством нашего маленького бивуака, я позвал с собою сэра Генри, и мы взошли на вершину каменистого склона, который подымался против нас, и остановились, обозревая пустыню. Воздух был очень чист и прозрачен, и на горизонте далеко, далеко от нас можно было различить туманные голубые очертания великих Сулимановых гор, местами увенчанных снегами.

- Смотрите, сказал я, вон виднеются стены Соломоновых копий. Только Богу одному известно, приведется ли нам когда-нибудь на них взобраться!

- Верно мой брат уже там, а если он там, то и я как-нибудь до него доберусь, сказал сэр Генри с той спокойной уверенностью, которая всегда его отличала.

- Дай Бог, отвечал я и уже повернулся было, чтобы идти назад, в лагерь, как вдруг заметил, что мы не одни. За нами стоял величавый зулус, Омбопа, и также пристально смотрел на далёкие горы.

Видя, что я его заметил, зулус заговорил, но при этом обратился к сэру Генри, к которому он очень привязался.

- Так это та страна, куда ты стремишься, Инкобо? (на туземном языке это значит, кажется, слон, - так прозвали кафры сэра Генри), сказал он, указывая на далёкие горы своим широким ассегаем.

Я строго спросил его, как он смеет так бесцеремонно обращаться к своему господину. Конечно, между собою эти проклятые туземцы вольны выдумывать какие угодно клички, но величать человека прямо в глаза этими дурацкими языческими именами уж совсем не подобает. Зулус засмеялся спокойным, тихим смехом, который меня ужасно взбесил.

- А почем ты знаешь, что я не равный вождю, которому служу? сказал он. Конечно, он царского рода; это видно по его росту и взгляду; но ведь и я, может быть, тоже! По крайней мере, я так же высок, как и он. Будь моим языком, о, Макумазан! и говори мои слова Инкобо, моему господину: я хочу беседовать с ним и с тобою.

Я был на него ужасно сердит, так как я совсем не привык, чтобы кафры обращались ко мне подобным образом. Но сам не знаю почему, я до некоторой степени испытывал его обаяние, и, кроме того, мне было интересно знать, что он хочет сказать; а потому я перевел его слова, прибавив, что по-моему он ужасный нахал, и что дерзость его возмутительна.

- Да, Омбопа, отвечал сэр Генри, я иду именно туда.

- Пустыня пространна и безводна, горы высоки и одеты снегом; ни один человек не может сказать, что там есть, за тем местом, куда село солнце; как же ты туда дойдешь, о, Инкобо, и зачем ты идешь?

Я опять перевел его слова.

- Скажите ему, отвечал сэр Генри, что я туда иду, потому что я уверен, что мой родной брат, человек одной со мной крови, ушел туда прежде меня, и теперь я иду его искать.

- Это правда, Инкобо; человек, которого я встретил по дороге, сказал мне, что два года тому назад один белый ушел в пустыню к тем далеким горам, вместе со слугою - охотником. И с тех пор они не возвращались.

- Почему ты знаешь, что-то был мой брат? воскликнул сэр Генри.

- Сам я этого не знаю. Но когда я спросил того, кто мне сказал, какого вида был белый человек, он отвечал мне, что у него были твои глаза и черная борода. Еще он сказал, что охотника, бывшего с ним, звали Джимом, что он был из племени бекуана и покрыт одеждой.

- Тут не может быть никакого сомнения, подтвердил я. Я сам хорошо знал Джима.

Сэр Генри кивнул головою.

- Я был в этом уверен, сказал он. Уж если Джордж заберет себе что-нибудь в голову, он непременно это сделает. Он всегда был такой с самого детства. Если он забрал себе в голову перейти Сулимановы горы, так он их и перешел, если только его не постигло какое-нибудь несчастье. Мы должны искать его по ту сторону гор.

Омбопа понимал по-английски, но говорил на этом языке редко.

- Это далеко, Инкобо, заметил он.

Я перевел его замечание.

- Да, отвечал сэр Генри, - далеко. Но только нет на свете такого далекого пути, которого бы человек не смог пройти, если он положил на это свою душу. Когда великое чувство любви руководит человеком, когда он нисколько не дорожит своей жизнью и готов ежеминутно ее лишиться, если на то будет воля Провидения, нет ничего такого, Омбопа, чего бы он не мог совершить: нет для него ни гор непреодолимых, ни пустынь непроходимых, кроме той неведомой пустыни и тех таинственных высот, которых никому не дано узнать при жизни.

Я перевел.

- Великие слова, о, отец мой! отвечал зулус. (Я всегда называл его зулусом, хотя, по настоящему, он был вовсе не зулус). - Великие, высоко парящие слова, достойные наполнять уста мужчины! Ты прав, отец мой, Инкобо. Скажи мне, что есть жизнь? Жизнь - легкое перо, жизнь - ничтожное семячко полевой былинки: ветер носит его во все стороны, оно размножается и при этом умирает, или уносится в небеса. Но если семячко хорошее и тяжелое, оно еще может постранствовать на своем предназначенном пути. Хорошо странствовать по назначенному пути и бороться со встречным ветром. Всякий человек должен умереть. В худшем случае он может умереть только немного раньше. Я пойду через пустыню вместе с тобою, пойду через горы, если только смерть не скосит меня на пути, мой отец!

Он умолк на минуту и потом продолжал в порыве того странного красноречия, которое повременам находит на зулусов и доказывает (на мой взгляд), не смотря на множество повторений, что это племя отнюдь не лишено интеллектуальных способностей и поэтического чутья.

- Что такое жизнь? Отвечайте, о белые люди! Вы - премудрые, вы, которым известны тайны вселенной, тайны звездного и надзвездного мира! Вы, которые устремляете ваши слова без голоса в дальние пространства, откройте мне тайну жизни, отвечайте мне, откуда она берется и куда исчезает? Вы не можете отвечать, вы не знаете. Слушайте, я скажу вам! Из тьмы мы берем начало и в тьму мы снова уходим. Как птица, увлеченная бурным вихрем в ночную пору, мы вылетаем из ничего; на минуту наши крылья промелькнут при свете костра и вот мы снова устремлены в ничто. Жизнь - ничто. Жизнь - все. Это - рука, которой мы отстраняем смерть; это - светляк, который светится во время ночи и потухает утром; это - пар от дыхания, это - малая тень, что бежит по траве и пропадает с солнечным закатом!

- Странный вы челевек! сказал сэр Генри, когда он перестал говорить.

Омбопа засмеялся.

- Мне кажется, что мы с тобой очень похожи, Инкобо. Может быть, и я ищу брата по ту сторону гор.

Я посмотрел на него довольно подозрительно.

- Что ты хочешь этим сказать? спросил я. Что ты знаешь об этих горах?

- Очень мало знаю. Там есть чуждая страна, страна волшебных чар и чудных тайн; страна храбрых людей, и дерев, и потоков, и белоснедных гор, и великой белой дороги. Я слыхал об этом прежде. Но к чему говорить? уже темнеет. Кто поживет - увидит!

Я опять на него покосился. Он положительно слишком много знал.

- Тебе нечего меня опасаться, Макумазан, сказал он, отвечая на мой взгляд. - Я вам не рою яму. Я ничего против вас не замышляю. Если мы когда-нибудь перейдем за эти горы, по ту сторону солнца, я скажу все, что знаю. Но смерть бодрствует на этих горах. Будь мудр и вернись назад. Ступай и убивай слонов. Я сказал!

И, не прибавивши ни единого слова, он поднял копье в знак приветствия и пошел назад в лагерь, где мы нашли его вскоре после того. Он сидел и преспокойно чистил ружье, как всякий другой кафр.

- Вот странный человек! сказал сэр Генри.

- Да, отвечал я, даже чересчур странный. Не нравятся мне его странности. Он положительно что-то знает, да только не хочет сказать. Но ссориться с ним не стоит. Мы уж и так пустились в самое невероятное странствие, так что этот таинственный зулус не составит для нас существенной разницы.

На другой день мы сделали все необходимые приготовления к нашему походу. Конечно, невозможно было тащить с собою через пустыню тяжелые карабины и тому подобную кладь, так что мы рассчитали своих носильщиков и поручили хранить вещи до нашего возвращения одному старому туземцу, у которого был крааль поблизости. Мне было страх как жалко оставлять такую драгоценность, как наше милое оружие, на благоусмотрение старого, вороватого плута, у которого просто глаза разгорелись от жадности при виде его. Впрочем, я принял разные предосторожности.

Во-первых, зарядил все карабины и сообщил ему, что если он посмеет до них дотронуться, они непременно выстрелят. Он сейчас же произвел эксперимент над моим карабином, и, конечно, тот выпалил и пробил ему дырку в одном из его собственных быков, которых как нарочно только что пригнали в крааль, не говоря уже о том, что и сам старый болван кувыркнулся вверх ногами, когда ружье отдало назад. Он вскочил в порядочном переполохе, весьма недовольный потерей быка, за которого имел наглость тут же просить у меня вознаграждение. Он уверял, что теперь ни за что на свете не дотронется до ружей.

- Положи живых дьяволов куда нибудь подальше, на жниво, сказал он, а не то они убьют нас всех!

Затем я объявил ему, что если мы, но возвращении, не досчитаемся хоть одной из этих штук, я непременно убью своим колдовством и его самого, и всех его домашних, а если мы умрем, а он между тем осмелится их украсть, - явлюсь с того света, буду мерещиться ему денно и нощно, приведу его скот в бешенство и проквашу ему все молоко, так что жизнь его превратится в настоящее мучение, да еще, кроме того, заставлю всех чертей, сидящих в карабинах, повылезти оттуда и побеседовать с ним так, что ему будет очень неприятно. Вообще я представил ему довольно внушительную картину того, что его ожидает, в случае провинности. За сим он поклялся, что будет хранить наши вещи, как дух своего родного отца. Он был пресуеверный старый кафр и вместе с тем большой негодяй.

Поместивши таким образом излишнюю поклажу, мы отобрали те пожитки, которые нужно было нести с собою нам пятерым, т. е. сэру Генри, Гуду, мне, Омбопе и готтентоту Вентфогелю. Их было немного, но что мы ни делали, как ни старались - все же на каждого из нас приходилось около сорока фунтов. Всего на все с нами было пять скорострельных ружей, три револьвера, патроны, пять больших фляжек для воды, пять одеял, двадцать пять фунтов бильтонга (вяленой на солнце дичины), десять фунтов разных бус для подарков, аптечка, состоявшая из самых необходимых лекарств и двух, трех хирургических инструментов, наши нржи, разная мелочь, т. е. компас, спички, маленький карманный фильтр, табак, лопаточка, бутылка водки и, наконец, то платье, что было на нас.

В этом заключалось все наше снаряжение. Право, это было очень немного для такого дальнего пути, но брать с собою больше мы не решились. Уж и так на каждого пришлось слишком тяжелая ноша для перехода через жгучую пустыню; в такой местности, каждый лишний золотник много значит для человека. Но как мы ни старались, облегчить эту ношу уже больше не могли. Все, что мы взяли, было совершенно необходимо.

С величайшим трудом удалось мне уговорить троих несчастных туземцев из деревни пройти с нами первую станцию, всего двадцать миль, и снести по большому меху с водой, за что я обещал подарить им по хорошему охотничьему ножу. Мне хотелось возобновить воду в наших походных фляжках после первого ночного перехода, так как мы решились тронуться в путь, пользуясь ночною прохладой. Туземцам я объяснил, что мы отправляемся на охоту за страусами, которыми изобиловала пустыня. Они долго тараторили и пожимали плечами, уверяя, что мы сумасшедшие люди и непременно умрем от жажды, что, впрочем, было довольно вероятно; но так как им страстно хотелось получить ножи (роскошь, почти невиданная в этой глуши), то они и согласились идти с нами, рассудивши, что, в конце концов, наша погибель до них совершенно не касается.

Весь следующий день напролет мы спали и отдыхали, а на закате плотно поели свежего мяса и запили его чаем, причем Гуд печально заметил, что, по всей вероятности, теперь нам очень долго не придется его пить. Затем мы окончательно снарядились в путь и легли, ожидая, когда взойдет луна. Наконец часам к девяти она поднялась во всей своей красе, проливая серебряный свет на дикую окрестность и озаряя таинственным сиянием все неизмеримое пространство убегающей в даль пустыни, столь же торжественной и спокойной, столь же чуждой человеку, как и усеянный звездами небосклон. Мы встали и были готовы в несколько минут, но все еще медлили, как свойственно медлить человеку на пороге невозвратного. Мы, трое белых, остановились поодаль от остальных. Немного впереди, за несколько шагов от нас, стоял Омбопа со своим ассегаем в руках и ружьем за плечами и не спускал глаз с пустыни; три туземца с мехами воды и Вентфогель собрались вместе позади нас.

- Господа, заговорил сэр Генри своим звучным, густым басом, - мы с вами отправляемся в самое удивительное путешествие, какое только может предпринять человек на земле. Наша удача в высшей степени сомнительна. Но каково бы нам не пришлось, мы трое готовы стоять друг за друга до самого конца. А теперь, перед отходом, обратимся с краткой молитвой к той Могучей Власти, которая управляет судьбами человеческими и предопределяет пути наши от начала веков. Помолимся, да будет угодно Всевышнему направить стопы наши согласно Его святой воле!

Он снял свою шляпу и простоял с минуту, закрывши лицо руками. Мы с Гудом сделали то же самое. Не могу сказать, чтобы я был большой мастер молиться, охотники вообще на это не мастера; что до сэра Генри, я в первый раз слышал от него такие слова, а с тех пор это случилось с ним еще только один, единственный раз, хотя я думаю, что в глубине души он человек очень религиозный. Гуд также довольно благочестив, хотя и любит беспрестанно пощипать чёрта. Как бы то ни было, не думаю, чтобы когда-нибудь в моей жизни (кроме разве одного единственного случая), я так искренно молился, как в эту минуту, и после этого почувствовал себя почему-то гораздо счастливее. Уже очень велика была неизвестность впереди, а мне кажется, что все неведомое и устрашающее всегда приближает человека к его Создателю.

- Ну, сказал сэр Генри, - теперь в путь!

И мы тронулись.

Нам нечем было руководствоваться в своем путешествии, кроме отдаленных гор да карты старого Хосе да-Сильвестры, на которую не особенно можно было положиться, если сообразить, что ее начертил умирающий и полусумасшедший человек на лоскутке холстины три столетия тому назад. А между тем, какова она ни была, на ней основывалась паша единственная надежда на успех.

По всему вероятию, нам предстояло неминуемо погибнуть от жажды, если мы не найдем того маленького водоема, который старик Сильвестра обозначил у себя на карте как раз посредине пустыни, милях в шестидесяти от нашего исходного пункта и в таком же расстоянии от гор. Между тем, на мой взгляд, у нас было очень мало шансов отыскать эту воду среди целого моря песков и кустарников. Если даже предположить, что Сильвестра совершенно точно обозначил местонахождение водоема, разве не могло случиться, что его давным давно высушило солнце, затоптали дикие звери или занесли сыпучие пески пустыни?

Безмолвно, как тени, двигались мы в ночной темноте по глубокому песку. Колючие кустарники цеплялись за ноги и замедляли нам путь; песок набирался в сапоги в таком количестве, что мы принуждены были постоянно останавливаться и вытряхивать его. Атмосфера была тяжелая и удушливая, и несмотря на это, ночь была настолько прохладна, что придавала воздуху особенную мягкость, и мы довольно быстро подвигались вперед. Кругом было необыкновенно тихо и пустынно, даже слишком. Гуд чувствовал это и начал было насвистывать какую-то веселую песенку, но она так странно зазвучала среди этой необозримой равнины, что он сейчас же бросил. Вскоре после того случилось маленькое происшествие, которое нас заставило потерять несколько времени, но зато очень всех насмешило. Гуд, как носитель компаса (с которым, как моряк, он, конечно, умел обращаться лучше нас всех) шел вперед, а мы плелись за ним длинною вереницей, как вдруг он испустил громкое восклицание и исчез. Затем раздались какие-то необычайные звуки: храпение, визг, топот убегающих ног, словом - гвалт невообразимый. Сквозь ночной сумрак мы насилу могли различить несколько темных, убегающих фигур, еле заметных среди песчаных холмиков. Наши туземцы побросали свою ношу и вознамерились спрятаться, но вспомнив, что спрятаться не куда, повалились на землю и принялись вопить, что это чёрт. Мы с сэром Генри остановились в величайшем изумлении и это изумление нисколько не уменьшилось, когда мы увидали фигуру нашего Гуда, скачущего во всю прыть по направлению к горам: он скакал, как будто верхом на лошади, и гикал, как сумасшедший. Немного погодя он высоко взмахнул руками и так громко шлепнулся на землю, что даже нам было слышно. Тут я, наконец, сообразил, что такое случилось: в темноте мы наткнулись на стадо спящих квагг (тигровых лошадей) и Гуд угодил прямо на спину к одной из них, причем она, конечно, вскочила и ускакала вместе с ним - что опять-таки довольно естественно. Я закричал остальным, что все благополучно, и побежал к Гуду, сильно опасаясь, что он ушибся. Но к моему величайшему облегчению, я нашел его преспокойно сидящим на песке, причём даже его стеклышко незыблемо торчало в глазу. Конечно, его таки порядочно встряхнуло; но он был только ошеломлен и не ушибся ни мало.

После того мы продолжали свое путешествие без всяких дальнейших неприятностей приблизительно до часу ночи. Тут мы остановились, выпили понемножку воды (ведь теперь она была для нас величайшей драгоценностью) и, отдохнувши с полчаса, пошли дальше.

Мы все шли да шли и наконец восток подернулся нежным румянцем, точно личико девушки. Вот показались бледные лучи розового света и мало-помалу превратились в золотые полосы, по которым проскользнул рассвет в широкую пустыню. Звезды становились все бледнее и бледнее и, наконец, пропали совсем; побледнела золотая луна и горные цепи ясно выступили и обозначились на её постускневшем диске, как обозначаются кости на лице умирающего; потом загорелись одни за другими ослепительные лучи и точно сияющие копья устремились далеко, далеко в недра беспредельной равнины, вонзаясь в её туманный покров, пронизывая и воспламеняя его ярким светом; вся пустыня облеклась трепетным золотым сияньем, и день настал.

А мы все шли, не останавливаясь, хоть и рады были отдохнуть немножко, потому что знали, что когда солнце поднимется выше, идти дальше будет невозможно.

Наконец, часам к шести, мы заметили небольшую группу скал, поднимавшихся над равниной, и поплелись к ним. На наше счастье одна из этих скал так сильно выдавалась своей вершиной, что образовала род навеса, под которым мы нашли превосходное убежище от зноя. Мы сейчас же туда залезли, напились воды, поели бильтонга, улеглись и скоро крепко заснули.

Когда мы проснулись, было уже три часа пополудни и наши носильщики собирались в обратный путь. Они уже достаточно насладились пустыней; и ни за какие ножи в мире не пошли бы дальше. А потому мы напились вволю и, опорожнивши таким образом свои походные фляжки, наполнили их водой из мехов, принесенных туземцами, после чего отпустили их домой.

В половине четвертого тронулись и мы. Печально и безотрадно было кругом: ни одного живого существа, кроме нескольких страусов, не виднелось на всем протяжении обширной песчаной равнины. Очевидно, для зверей было слишком сухо, а из пресмыкающихся нам попалось только две-три смертоносных змеи. Здесь водились во множестве только одни насекомые, а именно обыкновенные мухи.

Тут встречались они "не одинокими соглядатаями, а целыми летучими отрядами", как сказано где-то в Старом Завете. Удивительное создание эта обыкновенная муха! Вы встретите ее везде, куда ни пойдете, и должно быть это всегда так было. Я видал их в кусках янтаря, которому, как мне сказали, могло быть чуть не 500 тысяч лет, - и они были точно такие же, как современные мухи. Я почти не сомневаюсь, что они будут жужжать вокруг последнего человека, когда он станет умирать, - если это случится летом, - и будут кружиться над ним, ожидая удобного случая, чтобы сесть ему на нос.

На закате мы остановились, поджидая луны. Она взошла в десять часов, спокойная и прекрасная, как всегда; мы пошли дальше и, отдохнув всего только раз, около двух часов ночи, тащились всю ночь напролет, пока благодатное солнце не прекратило на время нашего мученья. Мы выпили немного воды и, совершенно измученные, растянулись на песке и скоро заснули. Оставлять кого нибудь настороже не было никакой надобности, потому что в этой необитаемой пустыне совершенно некого и нечего было опасаться. Нашими единственными врагами были: зной, жажда и мухи; но право я предпочел бы иметь дело с какой угодно опасностью, исходящей от зверя или человека, чем с этой ужасной троицей. На этот раз нам не удалось найти никакого гостеприимного утеса, который бы мог защитить нас от солнечного припека, и потому, около семи часов утра, мы все проснулись, ощущая приблизительно то же самое, что должен испытывать кусок бифштекса, поджариваемый на сковородке. Нас пропекало положительно насквозь. Казалось, что палящее солнце вытягивает из нас всю кровь. Мы сели и перевели дух.

- Ну, вас! воскликнул я, отгоняя целый рой мух, которые весело жужжали вокруг моей головы. Они нисколько не страдали от жары...

- Могу сказать!.. проговорил сэр Генри.

- Да, жарко! отозвался Гуд.

Действительно, было ужасно жарко и совершенно некуда было укрыться от жары. Куда ни взглянь - нигде ни утеса, ни деревца; всюду одно бесконечное пекло и страшный блеск, тем более раздражающий зрение, что горячий воздух все время дрожал и колебался над поверхностью пустыни, как над до-красно раскаленной плитой.

- Что бы такое сделать? спросил сэр Генри. Ведь этого невозможно долго выдержать!

Мы смущенно переглянулись.

- Вот что, сказал Гуд. Надо вырыть яму, влезть в нее и накрыться ветками кустарников.

Это было не особенно заманчиво, но все лучше, чем ничего, и потому мы принялись за дело, и с помощью своих собственных рук и взятой с собой лопаточки кое-как вырыли канаву футов около десяти длиною, около двенадцати - шириною и около двух - глубиною. Потом мы нарезали своими охотничьими ножами как можно больше низкорослого кустарника, залезли в свою яму и накрылись срезанными ветвями все, кроме Вентфогеля, который, в качестве готтентота, совсем не страдал от солнца. Конечно, таким образом, мы нашли некоторое убежище от жгучих солнечных лучей, но я не могу даже описать, какова была температура в этой импровизованной могиле: это можно только вообразить. Я до сих пор не понимаю, каким образом мы пережили этот день. Мы лежали все время в полнейшем изнеможении и время от времени смачивали губы водою из своего скудного запаса. Если бы мы вздумали пить сколько хотелось, мы бы наверное уничтожили все, что у нас было, в первые же два часа, но необходимо было пить как можно осторожнее: мы знали, что если нам недостанет воды, мы сейчас же погибнем.

Но всему бывает конец, если только до него доживешь, - и этот ужасный день тоже как-то дотянулся до вечера. Около трех часов пополудни мы решили, что терпеть такое мученье больше совершенно невозможно. Лучше умереть на пути, чем медленно погибать от жажды и зноя в этой ужасной яме. Так что мы отпили понемпожку из своих быстро пустеющих фляжек, где вода нагрелась приблизительно до температуры человеческой крови, и потащились дальше.

Мы прошли уже около пятидесяти миль пустыни. На карте старого Сильвестры пустыня определена в сорок лиг в поперечнике, а "бассейн дурной воды" назначен приблизительно посредине. Сорок лиг составляют ровно сто двадцать миль, следовательно мы теперь находились милях в 12 - 15 от воды, самое большее, т. е., конечно, если эта вода действительно существовала.

Все время после полудня мы плелись кое-как, подвигаясь вперед с величайшим трудом и так медленно, что проходили не больше полуторы мили в час. На закате мы опять отдохнули в ожидании луны и, напившись воды, успели еще немножко уснуть.

Перед тем, как лечь, Омбопа указал нам на какой-то незначительный холмик, видневшийся на гладкой поверхности пустыни миль за восемь от нас. Издали он был похож на муравейник, и засыпая, я все думал о том, что бы это могло быть.

Когда луна взошла, мы пошли дальше, чувствуя страшное изнеможение и испытывая ужасные мучения от жажды и от невыносимого зноя. Кто не испытал этого сам, тот не может себе представить, что мы вынесли. Мы уже больше не шли, а едва переступали, шатаясь и иногда даже падая от истощения, и принуждены были отдыхать почти каждый час. У всех нас едва хватало энергии на то, чтобы говорить. До сих пор Гуд болтал и шутил все время, потому что он был очень веселый малый; но теперь в нём не осталось ни капли веселья.

Наконец, часов около двух, совершенно измученные и телом, и духом, мы пришли к подножию этого странного песчаного холма, который с первого взгляда напоминал гигантский муравейник футов в сто вышиною; он занимал площадь чуть не в целую десятину. Тут мы остановились, и, мучимые отчаянною жаждой, выпили всю свою остальную воду до последней капли. После этого мы легли. Я уже начинал засыпать, когда услыхал, что Омбона говорит сам себе по-зулусски:

- Если мы не найдем воды, мы все умрем, прежде чем взойдет луна...

Я содрогнулся несмотря на жару. Близкая возможность такой ужасной смерти отнюдь не приятна, но даже и эта мысль не могла помешать мне заснуть.