Глава XV. Болезнь Гуда.

Когда поединок кончился, сэра Генри и Гуда отнесли в хижину Твалы, куда пошел и я. Оба они были страшно истощены борьбой и потерей крови, да и мое состояние было не многим лучше. Я очень крепок и вынослив, благодаря своей легкости и долголетней привычке; но в этот вечер и мне было совсем скверно, и моя старая рана, которой наградил меня лев, опять начала болеть, как это всегда у меня бывает, когда я очень ослабею. Кроме того, ужасно болела у меня голова после того удара, от которого я упал без чувств по утру. Вообще, трудно было представить себе более плачевное трио, чем-то, какое представляли мы в этот вечер; нам только тем и оставалось утешаться, что все-таки несравненно лучше лежать здесь и прескверно себя чувствовать, чем валяться убитым в поле, как многие тысячи храбрых людей, проснувшихся утром в цвете сил и здоровья. При помощи красавицы Фулаты (которая постоянно о нас заботилась с тех пор, как мы спасли еи жизнь), мы кое-как стащили свои кольчуги, которые несомненно спасли жизнь двоим из нас в этот день. При этом оказалось, что мы все покрыты синяками и ссадинами; стальная ткань спасла нас от всяких сильных повреждений, но от синяков спасти не могла.

И сэр Генри, и Гуд, оба были покрыты сплошными синяками, да и у меня их было довольно. Как лекарство, Фулата принесла нам каких-то ароматических листьев, которые очень нас облегчили, когда мы приложили их вместо пластыря к больным местам, Но как ни болели все эти синяки, все же они и наполовину нас так не тревожили, как раны Гуда и сэра Генри. У Гуда была сквозная рана в мясистой части бедра его "прекрасной белой ноги", он потерял очень много крови; а у сэра Генри - глубокий шрам над губой, сделанный топором Твалы. К счастью, Гуд был очень порядочный хирург, и как только мы добыли свою аптечку, он основательно прочистил раны и потом ухитрился зашить сначала рану сэра Генри, а потом и свою собственную, и очень даже хорошо, если принять во внимание, что всю эту операцию ему пришлось производить при скудном свете первобытной кукуанской лампады. Затем он обильно смазал раны каким-то противогнилостным веществом, хранившимся у него в аптеке, и мы перевязали их остатками носового платка.

Между тем, Фулата приготовила нам крепкого бульона, там как мы были слишком слабы, чтобы есть. Бульон мы наскоро проглотили и поскорее улеглись на великолепных звериных шкурах, которых было очень много в хижине умершего короля. По странной насмешке судьбы, на постели Твалы, под его собственным меховым одеялом спал в эту ночь тот самый человек, который его убил - сэр Генри.

Я говорю: спал; но после такого денечка спать было трудно. Начать с того, что со всех сторон раздавались

"С умиравшими прощанья,

И по мертвым громкий плач".

Отовсюду доносился плач и вытье женщин, оплакивавших своих мужей, сыновей и братьев. И было отчего плакать: ведь больше двадцати тысяч человек, т. е. чуть не третья часть всей кукуанской армии, погибла в этой ужасной битве. У меня просто сердце надрывалось, пока я лежал и прислушивался к этим воплям. В эту минуту как-то особенно ясно сознавался весь ужас страшного дела, совершенного в это утро во имя человеческого честолюбия. Впрочем, к полуночи вопли женщин стали утихать и, наконец, затихли совсем, и среди наступившей тишины только изредка раздавался жалобный, раздирательный вой, доносившийся из ближайшей к нам хижины - то выла старая колдунья, Гагула, по своем убитом короле. После этого я заснул тревожным, прерывистым сном, беспрестанно вздрагивая во сне и просыпаясь в каком-то ужасе, так как мне представлялось, что я все еще деятельно участвую в ужасных событиях последнего дня. То мне мерещилось, что воин, которого я собственноручно отправил на тот свет, преследует меня на вершине какой-то горы; то я видел, что снова стою среди доблестных Белых, как в тот час, когда они покрыли себя бессмертной славой, выдерживая натиск целого войска Твалы на маленьком холмике. Наконец, эта томительная ночь кое-как прошла; и когда рассвело, оказалось, что мои товарищи спали не лучше меня. Гуд был в сильном лихорадочном состоянии и скоро начал впадать в забытье, и, что еще того хуже, кашлять кровью; по всей вероятности у него было какое-нибудь внутреннее повреждение - результат тех отчаянных упражнений, которые проделывал над ним вчерашний воин, стараясь проткнуть копьем его стальную броню. За то сэр Генри значительно оправился и отдохнул, не смотря на свою рану, которая очень мешала ему есть и совсем не позволяла смеяться; но члены его так одеревенели, и все тело так ныло и болело, что он не мог пошевелиться.

Часов около восьми нас навестил Инфадус. Этот закаленный в боях старый воин чувствовал себя нисколько не хуже после вчерашних подвигов, хотя по его словам даже совсем не ложился в эту ночь. Он был очень рад нас всех видеть и очень огорчился состоянием Гуда. Я заметил, что он обращается с сэром Генри с особенным благоговением, точно он какое-то высшее существо. И действительно, как мы узнали впоследствии, во всем кукуанском царстве нашего английского богатыря считали существом сверхъестественным. По мнению воинов, ни один человек не мог драться, как дрался он, а главное - после такого утомительного и кровопролитного дня не мог выйти на единоборство с Твалой (который считался сильным самым человеком во всей Кукуании) и отсечь одним ударом его толстую бычачью шею. Этот удар даже вошел в пословицу в Кукуании, и с этих пор всякое необычайное проявление силы, всякий подвиг выражались словами: "удар Инкобо".

Между прочим, Инфадус сообщил нам, что все полки Твалы покорились Игноси, и что провинциальные военачальники тоже начали изъявлять ему покорность. Смерть Твалы разом прекратила все затруднения, так как Скрагга был его единственным сыном и наследником, и у Игноси не оставалось никаких соперников.

Попозже, но также в течение утра, к нам зашел Игноси, уже увенчанный королевской диадемой. Когда он появился во всеоружии своего королевского достоинства, в сопровождении подобострастных телохранителей, следовавших за ним по пятам, я невольно вспомнил высокого зулуса, который пришел наниматься к нам в услужение в Порт-Натале всего несколько месяцев тому назад, и тут же подумал, как странно меняется человеческая судьба...

- Привет, о король! сказал я, вставая.

- Да, Макумазан. Король, благодаря вам! был готовый ответ.

Он сообщил, что все идет прекрасно, и что недели через две он надеется устроить большое празднество, на котором покажется народу.

Я спросил его, что он намерен делать с Гагулой.

- Она настоящий злой дух страны, отвечал он. - Я хочу убить и ее, и всех остальных колдунов и колдуний. Она так долго живет на свете, что никто ее не помнит иначе, как старухой, а между тем, всю свою жизнь она обучала других колдовству и оскверняла страну злодеяниями пред лицом Неба.

- Но за то она много, много знает, возразил я. - Убить знание недолго, Игноси, но добыть его очень трудно.

- Это так, сказал он задумчиво. - Только она, одна она, знает тайну "Трех Колдуний", тайну тех мест, где кончается Великая Дорога, где погребены короли, где сидят на страже Безмолвные...

- И где хранятся алмазы. Не забывай своего обещания, Игноси; ты должен непременно свести нас в алмазные копи, даже если тебе придется оставить в живых Гагулу, чтобы она могла указать нам туда дорогу.

- Не забуду, Макумазан; я подумаю о том, это ты сказал.

Когда Игноси ушел, я отправился к Гуду и застал его в сильнейшем бреду. Лихорадка, неразлучная с раной, крепко захватила его в свои когти, да еще осложнилась каким-то внутренним повреждением. Он пробыл в самом отчаянном положении около четырех суток, и я твердо уверен, что он непременно бы умер, если бы не Фулата, которая неутомимо ухаживала за ним во время болезни.

Женщины - всегда женщины, какого бы цвета ни была у них кожа, и куда ни пойдешь - всюду они одни и те же. А все меня немножко удивляло, что эта чернокожая красавица день и ночь склоняется над постелью больного и исполняет свое дело милосердия так же ловко и осторожно, с таким же тонким пониманием своих обязанностей, как самая лучшая европейская больничная сиделка. В первые две ночи я старался ей помогать, так же как и сэр Генри, который собрался ухаживать за больным, как только мог пошевелиться; но она приняла наше вмешательство с большим неудовольствием, и наконец настойчиво потребовала, чтобы мы предоставили больного ей одной, уверяя, что мы не умеем с ним обращаться, что было, вероятно, совершенно справедливо. Она ухаживала за ним, не отходила от него ни днем, ни ночью, давала ему его единственное лекарство - прохладительное туземное питье, сделанное из молока, смешанного с соком какого-то луковичного растения, и неутомимо отмахивала от него мух. Как сейчас вижу всю эту сцену, повторявшуюся день за днем, ночь за ночью, при свете нашей первобытной лампы, вижу исхудалое лицо и широкораскрытые, неестественно блестящие глаза Гуда, который мечется на постели и бормочет всякую чепуху, и около него, на полу стройную кукуанскую красавицу с нежными глазами, которая сидит, прислонившись к стене хижины, и её утомленное лицо так и дышит безграничной жалостью.

Мы думали, что он непременно умрет, и бродили кругом в глубочайшем унынии. Только Фулата ни за что не хотела этому верить.

- Он будет жив, твердила она.

Вокруг главной хижины Твалы, где лежал больной, царила полная тишина; по распоряжению короля, все обитатели соседних хижин, кроме сэра Генри и меня, перешли на время в другие помещения, чтобы ни малейший шум не беспокоил больного. Однажды ночью, - то было на пятую ночь его болезни - я пошел его навестить, как всегда делал, прежде чем уйти к себе.

Я осторожно вошел в хижину. При свете стоявшей на полу лампы, я увидел, что Гуд больше не мечется на постели и лежит совершенно неподвижно.

И так, все кончено!.. И в порыве тяжкой скорби, наводнившей мою душу, я не мог удержать рыданья...

- Шшш!.. раздалось из темного угла, за изголовьем Гуда.

Я тихонько подошел ближе и увидел, что он совсем не умер, а просто спит крепким сном, не выпуская из своей бледной, исхудалой руки тонких пальцев Фулаты. Кризис миновал, и теперь он наверное будет жив! Он проспал таким образом восемнадцать часов, и во все это время самоотверженная девушка продолжала сидеть около него, боясь, что он может проснуться, если она встанет и выдернет у него свою руку. Мне даже неприятно об этом упоминать, так я боюсь, что мне никто не поверит. Что она тут перенесла, как страдала от усталости, от невозможности переменить положение, наконец, от недостатка пищи - про то известно одному Богу; но когда он проснулся и освободил её руку, она уже не могла пошевельнуться от изнеможения и ее пришлось унести на руках.

Раз, что дело уже пошло на лад, Гуд стал очень быстро поправляться и скоро совершенно выздоровел. Когда он был уже почти здоров, сэр Генри рассказал ему обо всем, чем он был обязан Фулате; но когда дело дошло до того, как она высидела восемнадцать часов около его постели, боясь пошевельнуться, чтобы его не разбудить, глаза честного моряка наполнились слезами. Он повернулся и пошел прямо в ту хижину, где Фулата приготовляла нашу полуденную трапезу (мы теперь жили в своем прежнем помещении), захвативши с собой и меня в качестве переводчика, хотя я должен признаться, что она понимала его удивительно хорошо, особенно, если принять во внимание, сколь ограничены были его познания во всей иностранных языках.

- Скажите ей, обратился ко мне Гуд, - что я обязан ей своей жизнью, и что я никогда не забуду её доброты!

Я перевел его слова; она вся вспыхнула.

Повернувшись к нему одним из тех быстрых, грациозных движений, которыми она мае всегда напоминала дикую птичку, она устремила ни него свои большие карие глаза и кротко отвечала:

- Нет, господин мой, ты забыл! Разве не ты спас мою жизнь, разве я не должна служить тебе?

Нужно заметить, что сия молодая девица очевидно совсем забыла, что сэр Генри и я также принимали участие в её освобождении от когтей Твалы.

Вскоре после этого события Игноси собрал на торжественный совет всех именитых кубанских граждан, и был торжественно признан королем. Это было очень величественное торжество, Разумеется, дело не обошлось без смотра войскам, причем остаток Белых участвовал в церемонии, после чего король благодарил их в присутствии всего остального войска за блистательное поведение во время великой битвы, сделал каждому воину богатый подарок и произвел их всех в офицеры нового полка Белых, который теперь формировался. Затем, по всей Кукуании отдан был приказ воздавать нам королевские почести, пока мы делаем честь стране своим присутствием; а нам самим предоставлено право жизни и смерти над всеми гражданами. Кроме того, Игноси еще раз, в присутствии всего народа, подтвердил свои обещания, что отныне в его государстве кровь человеческая не будет проливаться иначе, как по приговору суда, и колдовские охоты будут уничтожены.

Когда церемония окончилась, мы подошли к Игноси. Напомнив ему, что нам бы хотелось поскорее проникнуть в таинственные копи, к которым вела Соломонова дорога, мы осведомились, не узнал ли он чего-нибудь нового по этому поводу.

- Друзья, отвечал он, - вот что я узнал: там сидят те страшные исполины, что зовутся "Безмолвными"; им собирался Твала принести в жертву прекрасную деву. В этом же самом месте, в огромной пещере, скрытой в недрах гор, погребаются наши короли; тут вы увидите и тело Твалы, вместе с теми, что ушли раньше его. Там же есть глубокий колодезь, выкопанный жившими в древности людьми, может быть ради тех самых камней, о которых вы говорите. Здесь же в обители смерти, есть потаенная комната, известная только королю и Гагуле. Но Твала, знавший её тайну, уже мертв, а я её не знаю и даже не знаю, что хранится в этой комнате. Предание гласит, что однажды, много поколений тому назад, пришел сюда белый человек из-за далеких гор, и одна женщина провела его в потаенную комнату и показала ему сокровища, но прежде чем он успел их похитить, она выдала его королю, и король того времени прогнал его назад, в горы, и с тех пор ни один человек в эту комнату не входил.

- Это наверное правда, Игноси. Ведь мы нашли в горах белого человека, сказал я.

- Да, нашли. Я обещал вам, что если вы найдете эту комнату, и если там есть камни...

- Тот камень, что сияет на твоем челе, доказывает, что они есть, прервал я, указывая на огромный алмаз, снятый мною с мертвого Твалы.

- Может быть; если они там, вы возьмете их столько, сколько можете унести с собою, - если вы в самом деле хотите меня оставить, братья! прибавил он.

- Прежде всего надо найти эту комнату, сказал я.

- Путь к ней может указать вам только Гагула.

- Ну, а если она не захочет?..

- Тогда она умрет, строго сказал Игноси. - Я только для этого пощадил её жизнь. Стойте, - пусть она решит сама!

Он кликнул гонца и приказал привести Гагулу.

Через несколько минут ее привели двое стражей, которых она не переставала бранить и проклинать всю дорогу.

- Оставьте ее, приказал им король.

Лишившись поддержки, она сейчас же упала на землю, как безжизненный сверток старого тряпья, и так и осталась лежать какой-то бесформенной массой, в которой только и было живого, что глаза, злые и блестящие, точно глаза ядовитой гадины.

- Чего ты от меня хочешь, Игноси? запищала она. - Ты не смеешь меня тронуть. Если ты до меня дотронешься, я испепелю тебя на месте. Берегись моих чар!

- Твои чары не могли спасти Твалу, старая волчица, и мне они не опасны, был ответ. - Слушай: я хочу, чтобы ты нам открыла, где та комната, в которой хранятся сияющие камни.

- Ха, ха, ха! визгливо захохотала старуха. - Никто этого не знает, кроме меня, а я тебе никогда не скажу. Белые дьяволы уйдут отсюда с пустыми руками.

- Ты мне скажешь. Я тебя заставлю сказать.

- Это как, о король? Ты велик, но в твоей ли власти выпытать правду у женщины?

- Трудно, но я это сделаю.

- Как же ты это сделаешь, о король?

- А вот как: если ты мне не скажешь, то умрешь медленной смертью.

- Умру! возопила она в ужасе и в страшной ярости. - Ты не посмеешь меня тронуть, король - ты не знаешь, кто я. Сколько мне лет, как ты думаешь? Я знала отцов твоих и отцов твоих отцов. Я уже жила на свете, когда эта страна цвела юностью, и все еще буду жить, когда она состарится... Меня может убить только случай: ни один человек не посмеет поднять на меня руку.

- А все же я тебя убью. Слушай, Гагула, мать зла: ты так стара, что тебе нечего дорожить жизнью. Что значит жизнь для такой развалины, как ты? Ни образа, ни подобия, ни волос, ни зубов - нет у тебя ничего, кроме злобы и зловещих очей. Убить тебя - будет настоящее благодеяние.

- Безумец! завопила старая ведьма, - проклятый безумец! Или ты думаешь, что жизнь сладка только молодым? Нет, нет, это неправда. Хорошо же ты знаешь человеческое сердце, если так думаешь!

- Оставь свои злые речи и отвечай мне, гневно сказал Игноси. - Согласна ты указать то место, где лежат сияющие камни, или нет? Если ты не согласна, ты умрешь сию же минуту. С этими словами он схватил копье и замахнулся над нею.

- Не покажу никогда, а убить меня ты не смеешь! Кто меня убьет, тот будет проклят навеки!

Игноси медленно опустил копье, пока оно не проникло в кучу лохмотьев. Она вскочила с диким воплем, и тотчас же снова упала и покатилась по земле.

- Нет, нет! я покажу. Только оставь мне жизнь, только позволь мне греться на солнце, - и я покажу все, что хочешь!

- Хорошо. Я так и знал, что сумею тебя уговорить. Завтра ты пойдешь в горы вместе с Инфадусон и с моими белыми братьями. И смотри, не отступай! Если ты не послужишь им, ты умрешь медленной смертью. Я сказал!

- Я все исполню, Игноси. Я всегда держу мое слово. Ха, ха, ха! Однажды привела одна женщина белого человека в потаенную комнату, и его постигло бедствие. (Тут её злые глаза заискрились радостью). Ее также звали Гагулой. Может быть, то была я.

- Ты лжешь! сказал я. - То было десять поколений тому назад.

- Может быть; когда долго живешь на свете, все забываешь. А может быть мне сказала про это мать моей матери, и ее верно тоже звали Гагулой. Помните одно: на том месте, где лежат блестящие игрушки, вы найдете кожаную сумку, наполненную камнями. Ее наполнил тот человек; только он не взял ее с собою... Бедствие постигло его, говорю вам! Может быть, то поведала мне мать моей матери. Веселое будет шествие - мы увидим по дороге тела всех убитых в битве. Ха, ха, ха!