Глава 5

Тело полностью восстановилось — раны затянулись, остались лишь шрамы, но и они со временем сойдут на нет.

Я-то думала, нас поселят в каком-нибудь ангаре, где мы будем спать на голом полу, вонять немытыми телами и жевать подножный корм. Но я ошибалась.

Окидываю взглядом джакузи, в котором только что отмокала моя тушка, и с грустью выдыхаю, натягивая мягкий белый халат. Ткань приятно скользит по коже, впитывает остатки влаги, пахнет свежестью стирального порошка. Гидромассаж, который подарил мне этот акриловый друг, здорово расслабил нервную систему. Неплохо было бы промять и мышцы — с помощью мускулистого массажиста, но… кажется, я забываю, где нахожусь.

— Ника, не наглей, — говорю себе, выходя из ванной. Голос звучит в просторной комнате глухо.

Комната большая, но от этих больничных тонов слепит глаза: белые стены, белый текстиль. Всё слишком чистое, слишком аккуратное.

Огромная кровать с коваными ножками и таким же изголовьем. Сажусь на упругий матрас. Провожу пальцем по витиеватому металлу изголовья, нащупываю шероховатости, потёртости. Кожа цепляется за мелкие неровности.

— Следы от наручников… Интересно, приковывали для удовольствия или для пыток? — рассуждаю вслух.

Люблю разговаривать сама с собой. Приятно поговорить с умным человеком.

На прикроватной тумбе стоит лампа. Рядом лежит металлический браслет с надписью. Буквы незнакомые, угловатые. Решаю не трогать его: мало ли, вдруг сдетонирует и оторвет мне руки. Да, они отрастут, но это адски больно. Травмы, полученные в человеческом обличье, заживают куда дольше, чем в облике оборотня. Тело хуже отзывается на восстановление потерянных конечностей, а боль ощущается куда острее.

Тишина гробовая. Звукоизоляция отрезает все внешние звуки — и от этой глухой тишины становится не по себе, будто я не в комнате, а в саркофаге. Заставляю себя отвлечься и продолжаю изучать детали, цепляясь взглядом за каждую мелочь, лишь бы не слышать эту звенящую тишину.

Напротив кровати стоит шкаф. Открываю дверцы — они протестуя издают противный, скрипучий стон. Втягиваю голову в плечи, замираю, сжавшись, и жду: сейчас кто-нибудь ворвется, начнёт журить за то, что лажу там, где не положено.

Проходит пара секунд. Никого. Продолжаю.

На полках вещи разложены с педантичной аккуратностью: с одной стороны — всё в белых и молочных тонах, как для ангела, с другой — черное и хаки. Посередине — выдвижной ящик, набитый разнообразным нижним бельём. На самой нижней полке — две пары тактических ботинок. Рассматриваю их, примеряю взглядом: мой размер.

— Отлично, меня тут ждали, — киваю себе и аккуратно возвращаю обувь на место.

Внимание притягивает камера в углу под потолком — тёмный глаз, мигающий зеленым огоньком. Смотрю прямо в него, будто могу разглядеть того, кто по ту сторону. Интересно, кто сейчас следит за мной? Хотела бы я взглянуть на него так же, как он на меня. Приветственно машу рукой. Камера не отвечает.

Идем дальше.

Дверь сделана из темного стекла. Из-за яркого освещения не видно, что за ней, — только мое отражение и отражение интерьера виднеется на стекле. Поворачиваю ручку в надежде открыть. Заперто. Ну конечно. А ты думала что? Что тут как в санатории — можно гулять по территории, осматривать окрестности? Наивная…

Кстати, об окрестностях. Быстро подхожу к окну, резко отдёргиваю тяжёлые шторы. Солнце тут же бьёт в лицо, заставляет зажмуриться. Привыкаю к нему и смотрю вниз.

Под окнами — ухоженный газон с сортовой травой, клумбы с розами всех оттенков: от чёрного, будто выкрашенного самой ночью, до снежно-белого. Высокие туи стоят плотными рядами, образуя живой забор. За ними виднеется лес: пики сосен тянутся к небу, а на горизонте горы покоятся в дымке тумана, словно нарисованные акварелью.

Тянусь, чтобы открыть окно, вдохнуть этот воздух, почувствовать, что я всё ещё в реальном мире. Но вовремя одергиваю руку. По стеклу пробегает легкая рябь, как по воде от брошенного камня. Оно под охраной.

Зачем ставить массивный забор для скота, если можно протянуть тонкую линию под электрическим напряжением? Так и здесь: зачем решётки на окнах, если есть магия, способная остановить любого, кто решит сбежать.

Делаю шаг назад, обвожу комнату взглядом. Это клетка, в которой постарались сделать так, чтобы пленник не сразу понял, что он пленник.

Зелёный огонёк камеры на долю секунды гаснет — а потом вспыхивает красным.

Я скрещиваю руки и говорю прямо в объектив:

— Ну давай, покажись. Или смелости не хватает?

Дверь с тихим щелчком открывается, и я подпрыгиваю. Не ожидала, что на мой вызов кто-то придёт.

На пороге появляется высокая фигура в белой футболке и серых спортивках. Влажные тёмные короткие волосы слегка небрежно торчат. Гладко выбритое лицо украшает открытая улыбка, которая собирает складочки на щеках. Синие, как океан, глаза, сверкая, смотрят из-под длинных темных ресниц.

— Так смотришь, будто чудище увидела, — молодой мужчина говорит тихим голосом.

— Красив, как боженька, — не сводя с него взгляда, бормочу я.

— Ты видела его? — он вопросительно приподнимает бровь.

— Пока не довелось, но примерно так я себе его и представляла, — заправляю прядь волос за ухо и мысленно раздеваю представителя сильного пола.

— Я Рэйдан, — протягивает мне ладонь.

— Ника, — пожимаю горячую, чуть шершавую руку. — Кто ты, Рэйдан?

Рэй отворачивается, завозит вешалку на колесиках:

— Тот, кому поручено следить за вами и по возможности развлекать.

— Последнее меня интересует больше всего, — отхожу в сторону, давая ему дорогу.

Либидо воет, как стая голодных волков. Похотливые инстинкты отключают все остальные, но держусь из последних сил, чтобы не наброситься на объект, способный потушить пожар внизу моего живота. Ох уж этот зверь внутри меня: чем больше даешь, тем больше он требует. Ну ведь погулял ты уже сегодня, можно и утихомириться, так нет же — теперь ещё и секс ему подавай.

— Из последнего пока что ничего не могу предложить, — он наклоняет голову набок, мило улыбается. — Как только получу указание вышестоящих, сразу оглашу список моих возможностей.

— Ты сейчас меня отшил, да?

— Выставил границы дозволенного.

— Ты за этим ко мне пришёл? Чтобы выставить границы и подразнить?

— Сегодня вечером будет открытие сезона. Участницы тоже приглашены. Я привёз тебе наряд. Будь добра к шести вечера надеть его, приведи себя в порядок.

— Не могу.

— Почему?

— Быть доброй не могу, моя природа мне не позволяет.

Рэйдан сам себе кивает, идет к двери, останавливается на выходе, поворачивает голову:

— В шесть вечера я заберу тебя. Платье, туфли и приличный вид — это обязательно.

— Раз секса не будет, хоть поесть дайте, — тяжко вздыхаю я.

— Скоро обед, — дверь закрывается.

Провожу ладонью по лицу, и внутри ворочается маленький червячок стыда. Порой самой от себя противно: я веду себя как животное, отдаваясь инстинктам. А если задуматься всерьез: я ведь наполовину зверь… Или это только оправдание?

Дверь вновь открывается. Стою у вешалки, не оборачиваясь, бросаю через плечо с нарочитой небрежностью:

 

— Рэй, ты всё же решил помочь даме снять напряжение?

— Этот распиздяй забыл сделать самое важное, — низкий голос, как удар молота, заставляет меня резко обернуться.

— Да где вас таких набирают? — театрально прикладываю руки к груди, видя перед собой новый мужской экземпляр.

— Там, где брали, таких больше не осталось. Мы — последние, — мужчина шагает к тумбе, берёт браслет. Движения размеренные, без суеты.

Он одет так же, как Рэйдан: футболка и спортивные штаны, ростом чуть ниже, зато шире в плечах, как из камня выточен. Цвет волос — как у меня: чернее чёрного. Глаза серые, холодные, словно отлитые из стали, и в них нет ни капли тепла — только спокойная уверенность. На лице — аккуратная, тщательно подстриженная растительность: чёткая окантовка вдоль линии челюсти, ровные контуры у скул и подбородка. Чувствуется, что над ним поработал умелый барбер.

Он приседает у моих ног, поднимает на меня взгляд. Лицо бесстрастно, лишь зрачки едва заметно расширяются.

— Меня зовут Аким, — он осторожно касается моей лодыжки. — Дай мне ногу.

— Могу дать не только ногу, — шепчу себе под нос.

— Взял бы не только ногу… — на секунду уголок его губ вздрагивает, тут же прячась под маской невозмутимости. — Но такого разрешения пока не поступало.

Аким застёгивает браслет на моей лодыжке, затем его пальцы скользят чуть выше, замирают у колена — и он встаёт в полный рост.

— Что это? — спрашиваю, вглядываясь в его по-мужски красивое лицо, пытаясь прочесть хоть что-то за этой каменной невозмутимостью.

— Проверял степень небритости ног.

— Я про браслет.

Аким потирает ладонью подбородок.

 

— Браслет блокирует любые магические проявления, в том числе и оборотничество. Пока он на ноге, ведьмы не смогут колдовать, суккуб — очаровывать, и так далее.

— Но на испытаниях их будут снимать, верно? — я слегка напрягаюсь.

— Конечно, — коротко отвечает он, скользя по мне взглядом, и это скольжение ощущается как прикосновение.

Делаю шаг ближе, втягиваю запах его тела — смесь пота, железа, тестостерона и адреналина.

 

— Аким, не смотри так на меня. У меня слабая выдержка, — беру его за шею, чувствую под пальцами жар кожи, шепчу на ухо. — Тебя не предупредили, что оборотни отличаются повышенной страстностью и озабоченностью?

— Я справлюсь, — его шепот отзывается лавиной бегущей по коже. — Видишь камеру?

В этом «справлюсь» столько мужской уверенности, что становится только жарче.

— Угу.

— Когда она горит красным — за тобой наблюдают. Зелёный — значит, у тебя есть свобода… на какое-то время.

Он шепчет почти беззвучно, прямо в ушную раковину. Дыхание обжигает кожу, заставляя каждый нерв натянуться как струна.

— Сейчас горит зелёный, — я киваю, глядя на темный глаз объектива в углу.

— Следи за ним. Как только загорится красный — сразу скажи, — он просовывает руку мне под халат.

Я замираю от его напора. Не думала, что Аким так быстро перейдёт к делу. Мелькнула даже мысль изобразить сопротивление, но уже на первом движении его пальцев всё здравое вылетает из головы.

Его прикосновения бьют точно в цель — без промахов, без лишних поисков. Каждое движение совпадает с желаниями, будто он заранее знает, как отзывается моё тело. Внутри сначала всё сжимается, а потом распахивается. Меня накрывает горячей волной, и я уже не могу ни думать, ни контролировать себя.

Прижимаюсь к его груди. Пальцы впиваются в бицепс. Только бы не сорваться. Только бы удержать хоть каплю контроля.

— Следи за камерой.

Спокойный голос у шеи, как будто ничего не происходит.

Объектив — черная точка в углу. Держусь за неё взглядом. «Красный — стоп». Мысль как поручень. Хватаюсь за неё. Держусь.

Но ритм ломает всё. Четкие, выверенные движения. Ни миллиметра мимо. Точно туда, где тело отзывается сильнее всего. Снова. И снова. Без паузы. Как приказ, которому нельзя не подчиниться.

Воздух застревает в горле. Пульс везде: в висках, в горле, в пальцах. Держусь за его руку.

Ещё.

Только не останавливайся.

Напряжение стягивается в одну точку. Плотное. Тяжёлое. Невыносимое. Тянет. Сжимает. С каждым движением всё сильнее.

Не могу думать. Не могу держаться за «красный — стоп». Не могу держаться вообще ни за что. Тело больше не моё.

Точка доходит до предела. Держится секунду. Две. И лопается.

Оргазм разлетается по телу. Мир исчезает. Нет камеры. Нет комнаты. Только вспышка. Только рассыпающиеся искры.

А потом — тишина. Слышу его ровное дыхание. И свое — сбитое, дрожащее, будто я только что вынырнула из ледяной воды.

Медленно разжимаю пальцы. Бицепс под ними все еще напряжен, твёрдый, как сталь. Делаю крошечный шаг назад — и комната наваливается на плечи всей своей тяжестью. Холод пола пробирается сквозь ступни, возвращает меня в реальность.

Камера в углу по-прежнему мигает зелёным.

Провожу ладонью по лицу, стирая с кожи остатки этих сумасшедших минут. В груди всё ещё гулко колотится сердце.

Аким наклоняет голову к плечу, будто считывает эту перемену: как из уязвимой я снова становлюсь хищницей.

— Довольна? — спрашивает ровно, без лишних интонаций.

— Вполне, — усмехаюсь я.