Глава 2

Не в силах успокоиться — нашла применения бушующей энергии, я привела свое жилище в порядок — протерла пыль там, где её и не было, расставила чашки ровно по линии, будто от этой идеальной симметрии зависела моя способность держать себя в руках. Гоню от себя мысли, что, возможно, больше никогда сюда не вернусь. Не имею права думать об этом.

В моих планах — клыками выгрызть победу, чего бы мне это ни стоило. Я никогда не сдавалась: в какие бы позы жизнь меня ни гнула, я всегда находила выход из положения — и сейчас найду. Обязательно найду.

Наспех натягиваю черный спортивный костюм. В рюкзак закидываю нижнее бельё, документы, письмо. Прикинув в голове, решаю не брать сменную одежду: думаю, нам выдадут какую-нибудь спецовку. Лишний груз ни к чему.

Подхожу к зеркалу, завязываю высокий хвост из густых волос цвета вороньего пера. На меня смотрят горящие глаза: один — цвета неба, другой — цвета сочной травы. Природа не могла определиться, каким цветом глаз меня наградить, и решила: пусть будет гетерохромия.

— Хороша, чертовка, — вздыхаю и улыбаюсь своему отражению.

Я знаю, на что способна. И сейчас, самое время, это доказать.

Закидываю рюкзак на плечо. Выключаю свет, выхожу, замыкаю дверь ключом — и уже слышу, что Глеб стоит на лестничном пролёте. Не хотелось мне долгих прощаний, но есть и плюс: отдам ему ключи — пусть приглядывает за квартирой.

Спускаюсь вниз, и табачный дым бьет в нос, заставляя поморщиться. В этом запахе — что-то до боли привычное, как и сам Глеб, застывший у перил с сигаретой в пальцах.

— Ты куда? — Глеб, нахмурившись, делает глубокую затяжку. Красный огонёк становится ярче, слегка потрескивает.

— Только давай без концертов, — выставляю ладонь перед собой, пресекая любые попытки затянуть разговор. — Ты знаешь, что я ждала этого письма, как пришествия боженьки.

— Это было оно?

— Ага. В общем, я уезжаю. Присмотри за квартирой, пока меня не будет, — протягиваю ему ключи. — Можешь пожить в ней, если хочется почувствовать, каково это — без маминой юбки, — подмигиваю и добавляю с нарочитой легкостью: — Баб водить разрешаю.

— Ника, — он качает головой, прячет ключи в карман. — Зачем тебе это? Нормально ведь живём… Я… я хотел предложение тебе сделать, семью бы создали…

— О, ну начинается, — перебиваю, похлопываю его по плечу. — Сотню раз говорила, что я не гожусь для этого. Глеб, тебе нужна нежная, добрая девушка, но никак не я. Зачем мне туда? Всего рассказать не могу, увы. Но для меня это жизненно необходимо.

Он несколько секунд сверлит меня расстроенным взглядом, закусив губу. Тишина затягивается, становится тяжёлой, давит на плечи, и мне от этого некомфортно — будто я не просто ухожу, а ломаю что-то, что он так старательно строил.

Дарю ему легкий поцелуй. И шепчу:

— Мне было хорошо с тобой. Надеюсь, ещё увидимся.

Глеб хочет обнять меня, но я выкручиваюсь, ловко ускользаю из полураскрытых рук, отхожу к лестнице и, улыбаясь, говорю:

— Не прощаемся, — небрежно взмахиваю рукой и несусь вниз по ступенькам, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть этого разговора растворяется в табачном дыму и тишине подъезда.

— Ника, я буду ждать тебя! — эхом разносится голос Глеба, догоняет меня сквозь грохот собственных шагов.

— Спасибо, Глеб! На работе скажи, что я заболела! — выкрикиваю в ответ, не оборачиваясь, и выныриваю из подъезда на улицу.

Душно. Даже ночь не принесла этому летнему дню прохлады — воздух висит неподвижной тяжелой пеленой.

Во дворе тихо, как в склепе. Только соловьи заливаются в роще неподалёку. Даже местные забулдыги, каждую ночь посасывающие пиво на лавках, куда-то подевались — будто почуяли: над этим местом нависло что-то темнее, чем просто ночь.

Смотрю на часы: 00:28. Сердце всё же начинает выдавать волнение — неровные, упрямые удары, которые пробиваются сквозь привычную броню самоконтроля. Организм годами учился держать эмоции в узде, гасить любой всплеск ещё до того, как он успеет оформиться в чувство. Но сейчас эта выученная сдержанность трещит по швам.

Я как ребёнок перед праздником — в ожидании желанного подарка. Только у этого праздника подарок неординарный.

Какой нормальный организм будет радоваться такому подарку? Смерть в подарок. Вот же счастье-то.

Но я ведь ненормальная. В этом и сила, и проклятие. Мне радостно и волнительно — и от этого странного предвкушения по коже бегут мурашки, а внутри разгорается огонь, который не погасить ни водой, ни разумом.

Волк внутри хочет адреналина, хочет рвать, бежать, побеждать. И кто я такая, чтобы лишать его этого? Он столько лет сидел на цепи, глотал собственную ярость, притворялся смирным зверем. Хватит.

Пусть Игры будут тем самым поводом выпустить его на волю. Пусть эта ночь станет последней, когда я ещё хоть немного пытаюсь казаться обычной. Завтра я перестану прятаться. Завтра я стану собой.

Из-за поворота меня слепят фары. Щурюсь, переступаю с ноги на ногу.

В паре метров от меня останавливается чёрный тонированный автобус. Натёртый до блеска кузов отражает свет дворовых фонарей. Двери с шипением распахиваются.

Проглатываю тревожный ком, делаю шаг вперёд и замираю.

Из салона выходит верзила ростом метра два. Широченные плечи перегораживают весь проём. Длинная густая чёрная борода с седыми прядями, такая же тёмная растительность на голове затянута в тугой хвост на затылке. На вид ему около пятидесяти.

Льняной костюм оливкового цвета шевелится от порыва ветра. Втягиваю носом воздух — и на рецепторы садится запах дерева и смолы, густой, терпкий, с хорошо уловимой лесной нотой. Судя по аромату, он точно не человек.

— Доброй ночи, — решаю проявить вежливость.

— Доброй, — глубокий бас вибрирует в ночной тишине, прокатывается по двору, как раскат далёкого грома.

Мужчина вплотную подходит ко мне. Приходится задрать голову вверх, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза полностью черные, без белков, изучают меня спокойно, неторопливо, словно он считывает не только черты, но и все мои скрытые мысли, желания, слабости.

— Ника, меня зовут Ратибор. Я хранитель Игры, церемониймейстер, а по-простому — ведущий данного мероприятия, — он говорит абсолютно без эмоций, ровно, словно зачитывает строчку из скучного регламента.

— Рада знакомству, — всё так же задрав голову, отвечаю ему.

Зверь внутри встрепенулся, потянулся вперед. Ему хочется потягаться с таким противником. Интересно, что за сущность этот Ратибор? Ведьмак? Древний дух леса?

— Я надену тебе повязку на глаза, — он спокойно достаёт чёрную ткань из кармана. — Это нужно для соблюдения формальности, и чтобы избежать лишних склоков при перевозке участниц.

— Там уже кто-то есть? — выглядываю из-за его спины, всматриваюсь в темноту автобуса, но даже моё острое зрение не может ничего рассмотреть: там сплошная, непроглядная тьма, будто салон окутан мороком.

— Конечно, — Ратибор неспешно завязывает повязку на моей голове, его движения размеренны и ритуальны. — Вы должны вести себя тихо и молча. Я не люблю лишнюю болтовню. Меня это выматывает и раздражает. Накажу, если ослушаетесь.

Ухмыляюсь, так, чтобы он увидел. Кто кого накажет, обратись я в свою вторую ипостась…

— Принято, — киваю в темноту повязки.

— Ну и чудненько, — он берёт меня за плечо и направляет к автобусу. — Тут ступени.

Нащупываю кроссовком твёрдую поверхность и вхожу. В нос бьёт калейдоскоп запахов — болота, крови, земли, дыма, пота и еще кучи разнообразной вони, от которой желудок сворачивается в узел и норовит вытолкнуть ужин наружу.

— Вашу мать! Девчонки, вы хоть бы помылись. Дышать невозможно! — морщусь, изо всех сил сдерживая тошноту, и тут же получаю ощутимый тычок в спину.

— Псиной прёт аж в конец автобуса, — доносится надменный женский голос, холодный и острый, как лезвие.

— Сосалке слово не давали, — улыбаюсь, чувствуя тонкий, сладковато-металлический вампирский запах.

— Разговоры! — Ратибор с силой нажимает мне на плечо, заставляя сесть.

Сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Сдерживаю гнев, а тело уже отвечает само: кости начинают хрустеть, кожа натягивается, мышцы перестраиваются в попытке обратиться. Зверь рвётся наружу, требуя выпустить его, дать ему разорвать эту наглость, эту несправедливость, это неуважение.

— Тише, тише… — шепчу себе, вцепляясь пальцами в сиденье, будто оно может удержать меня в человеческой форме.

— Пёсик, пёсик, ко мне! — ехидно зовёт противный голос, растягивая слова, играя ими, как кошка играет с полумертвой мышью.

Не могу разобрать, кому он принадлежит: ярость застилает все органы чувств, запахи сливаются в одну ядовитую кашу, слух в толще гнева становится глухим.

— Ещё слово, и я выпотрошу теб…

Договорить не успеваю. Удар по моему креслу вибрирует в спину, отдаётся в позвоночник, в зубы, в каждую косточку.

— Хватит! Адово племя! Спать! — орет Ратибор.

Это последнее, что я слышу, прежде чем сознание отключается, проваливаясь в черную, беззвучную яму.